Художница из Джайпура

От изумления и восторга Канта и Ману заговорили разом, перебивая друг друга. Я так обрадовалась за них, что зажала руками рот.

– Мы позаботимся о нем как нельзя лучше…

– … он нам как родной…

– … наверняка он полюбит соленые кешью…

– … разумеется, когда у него появятся зубки…

Канта и Ману бросились обнимать Радху, все трое смеялись и плакали, вытирали друг другу слезы.

Когда я вошла в кабинет доктора Кумара, он с ручкой в руке сидел за столом.

– Я подумала над вашим предложением. Я согласна вас консультировать.

Он выронил ручку и безуспешно попытался скрыть радость.

– Вот так новость! Замечательно…

– Но у нас изменились планы.

Я собралась с духом и выпалила:

– Ребенка Радхи усыновят мистер и миссис Агарвал.

– Я… не понимаю, – смутился Кумар. – Во дворце…

– Я надеялась, вы сможете… В документах, которые им отправите…

Он потупился, схватился за виски.

– Миссис Шастри, могу я спросить, что вы…

– Я хочу знать, по каким причинам во дворце могут отказаться от ребенка. Я имею в виду медицинские причины. – Договор я помнила наизусть, но в медицинской терминологии не сильна – в отличие от Кумара.

Он скользнул пальцами с висков на щеки, оттянул их назад, точно хотел скорчить рожу. Вскочил из-за стола, проверил, заперта ли дверь, хотя я плотно прикрыла ее за собой.

– Вы понимаете, что просите меня…

– Поступить по совести.

Он снова уселся за стол, сложил руки, потом расцепил их, взял ручку, надел на нее колпачок, постучал по лежащему на столе листу бумаги, испачкав чернилами и его, и свои пальцы.

– Это Радха так решила?

Он уставился на книжный шкаф за моей спиной.

– Я же вам говорил: я ожидал чего-то в этом роде. До родов мы еще могли расторгнуть договор, но сейчас слишком поздно.

– А вам не приходило в голову, доктор Кумар, что неправильные поступки порой оказываются верными? Ребенку будет лучше у женщины, которая его любит, чем во дворце, где все ему чужие. А семья махараджи усыновит другого младенца королевской крови, из кшатриев.

Лицо доктора Кумара было непроницаемо. Радужная оболочка его жемчужно-серых глаз, казалось, источала свет. Он прикусил нижнюю губу, рывком поднялся со стула – длинный, худой – и принялся мерить кабинет шагами, потирая подбородок запачканной чернилами рукой.

– Пожалуйста, доктор, – проговорила я.

Он снова сел, взял письмо, которое писал, заметил кляксу. Шумно вздохнул, разорвал лист пополам. Выудил из стопки бумаг слева чистый бланк: мелькнула королевская печать. Снял колпачок с ручки, стрельнул в меня глазами и аккуратно исправил номер бланка.

– Обычно у новорожденного пульс от ста до ста двадцати ударов в минуту, – сказал он. – Но если сердце увеличено, то пульс гораздо реже.

Он вырвал из блокнота чистый лист.