Хочу тебя, девочка

Мама некоторое время молчала, но по ее лицу я видела, что в ней происходит мучительная внутренняя борьба.

— Не думала, что скажу это когда-нибудь… но каждый заслуживает шанса на то, чтобы его выслушали. Иногда все… не столь однозначно, как нам кажется.

— Ты хочешь, чтобы я с ней поговорила? — спросила удивленно.

— Я хочу, чтобы вся эта история перестала тебя мучить. А этого не произойдет, если ты не задашь свои вопросы… этой женщине.

Я рассеянно кивнула, признавая ее правоту.

— А теперь давай ужинать! — преувеличенно бодро заявила мама. — Иди мой руки.

Я слабо улыбнулась. Все же мама всегда остается мамой, сколько бы ни было лет ее ребенку.

Сполоснув лицо прохладной водой, я оперлась руками о края раковины и вгляделась в собственное отражение. Дрожь пробила тело, когда я неожиданно поняла, что же так встревожило меня при первом взгляде на Елизавету Ежову.

Ее глаза. Точно такие же, как мои собственные, что взирали на меня из зеркальных глубин. Такого же глубокого чайного оттенка, такой же формы и размера…

Можно было не признавать того, что узнала, отрицать свою принадлежность к этой женщине, попытаться забыть, что она сделала…

Но было совершенно бесполезно спорить со своим собственным отражением.

Оно знало правду. Оно не давало шансов на самообман.

Такси затормозило у ворот особняка Ежовых и я уверенно шагнула на посыпанную гравием дорожку. Меня здесь совсем не ждали, но и я явилась не ради праздных бесед.

На мой звонок в дверь, выполненную с претензией на старину, с металлической ручкой-молотком, ответили далеко не сразу. А когда она все же распахнулась, я с удивлением увидела перед собой того, кого совсем не ожидала.

— Какого хрена ты тут делаешь? — прорычал грубо Ежов, уставившись на меня глазами, полными ненависти.

И откуда только в нем это все взялось? Эта непримиримая, черная злоба ко мне — человеку, которого он даже толком не знал?

— Я не к тебе, — ответила холодно. — Так что будь добр… уйди с дороги.

От гнева, бросившегося ему в лицо, он практически почернел. Его пальцы впились в мое запястье с такой силой, что после этого захвата наверняка останутся синяки. Я тут же попыталась вырваться, прошипев:

— Убери руки! Или тебе нужно еще одно обвинение — в насилии — сверх того, что у тебя уже имеется за промышленный шпионаж?

Со злобным рыком он отдернул руку, будто обжегшись, и криво улыбнулся — как мне показалось, даже с некоторым уважением:

— Я училась этому у лучших… братец.

Его щека нервно дернулась, глаза снова полыхнули темной яростью:

— Значит, все знаешь…

— А ты искренне думал, что ты один в курсе всех дворцовых тайн? — хмыкнула я.