КГБ в смокинге. Книга 1

Приличное знание французского давало мне в Союзе не только двадцатирублевую прибавку к зарплате, но и возможность читать в оригинале массу такой литературы, о которой большинство моих соотечественников, враставших в жизнь под бдительным присмотром минобра, минпроса, Учпедгиза, главлита и прочих аббревиамонстров развитого социализма, имело весьма смутное понятие. Еще студенткой я всерьез увлеклась трудами французских психоаналитиков. Сытая нация! У них было столько колбас, сыров и других коммунальных удобств, что только и оставалось прислушиваться к голосу подсознания, утверждавшему, в частности, что любой, даже самый труднообъяснимый порыв (например, желание стать на голову во время экзамена или почесать под мышками на официальном приеме) имеет глубокую подкорковую мотивацию. Так сказать, неадекватное звучание второго «я». Как ни странно, я не раз убеждалась в правоте этих заумно выражающихся и нестандартно мыслящих авторов. Однако в тот новогодний вечер, еще до того, как я воздвигла пирамиду из подушек и приняла позу вконец обессилевшей от издевательств лошади Пржевальского, я без всяких психоаналитиков знала, к чему готовилась и на что настраивалась.

Впервые в жизни, с каким-то пугающим мазохизмом, я предавалась самому ненавистному для меня занятию на свете.

«Так не бывает… — не отрывая глаз от двери, я мысленно молила звукорежиссера неведомой радиостанции не прерывать как можно дольше волшебную песню „АББЫ“, под которую и жизнь, и смерть казались одинаково прекрасными и загадочными. — Все это происходит не со мной! Потому что мне нет ни до кого дела, Господи! Не по своей воле я очутилась на чужой земле, среди чужих людей, в мире непонятных образов, предметов, запахов… Какой в этом смысл? Кому это нужно? Во имя чего это делается? Я хочу объяснений, а получаю инструкции. Я требую правды, а мне замазывают рот сургучом и выдавливают на нем оттиск печати с серпом и молотом. Я хочу любви, нежности, спокойствия в новогоднюю ночь. Ведь я еще молодая женщина, я не предавала родину, не отказывала в помощи слабым, снисходила и терпела, я еще просто физически не успела озлобить против себя людей, — за что же мне такое наказание в минуты, когда весь мир пьет шампанское и желает друг другу счастья? За что меня бьют по лицу, как проститутку, утаившую от сутенера часть ночной выручки?.. Я не верю, что ты можешь этого не понимать, если я еще хоть что-то значу в твоей жизни и если ты еще жив. Меня больше не интересует, кто кого прибьет, пришьет, прикончит в этой сумасшедшей гостинице, в этом вконец охреневшем мире… Я буду ждать тебя так — с закрытыми глазами и омертвевшим телом. Ждать до тех пор, пока часы не пробьют двенадцать. И если к этому моменту ты не придешь, значит, я уже не жива.