КГБ в смокинге. Книга 1

Я сделала совсем незначительную паузу, чтобы еще раз прокрутить в голове возможные последствия той наглой и беспардонной лжи, с помощью которой хотела выиграть время и хоть немного оттянуть неизбежную расправу. Контуры задуманного выглядели туманными, просчитывать вероятную реакцию Тополева не было времени, и я, махнув по обыкновению на все рукой, тихо произнесла:

— Когда Мишин уже уходил, он сказал такую фразу: «Если увидишь, что Матвей на переговоры не согласен, передай, что в случае чего копия досье ляжет и на стол Андропова».

Некоторое время Тополев молчал, уставившись в одну точку. Профессионалы, какими я под неизгладимым воздействием советского кино всегда представляла себе крупных деятелей разведки, просто не имели права так явно и с такой ощутимой натугой думать в присутствии посторонних. Тополев же, вероятно, детективам внимания не уделял, штампами советской кинохалтуры стеснен не был, а потому и вел себя, как студент-преферансист на зачете, лихорадочно вспоминающий, что же он все-таки знает по интересующему профессора вопросу.

Пауза длилась. Откинувшись в кресле, Матвей беззвучно шевелил губами. От того, что все нюансы происходящего были ясны мне так, словно я в сотый раз просматривала читаный-перечитаный материал назойливого графомана, я чувствовала себя неловко. По-моему, это просто ужасно — сидеть приглашенной стенографисткой на сверхсекретном совещании ядерщиков и при этом до мелочей понимать язык формул, а главное — ясно представлять себе, какой катастрофой грозит человечеству безобидный с виду обмен мнениями десятка старых пердунов…

Оторвавшись наконец от невидимой мне точки, Матвей вперил в меня свой оловянный взгляд:

— Вы уверены, что Мишин действительно сказал это?

— То есть вы хотите спросить, уверена ли я, что мне все еще двадцать восемь лет, что я пока ни разу не рожала и не испытываю до сих пор климактерических приливов и связанной с ними болезненной игры воображения?

— Валентина Васильевна, вы, наверно, кажетесь себе замечательно умной, не так ли?..

По тому, как Тополев, ненавидящий меня со всей искренностью выпускника МГИМО и Высшей школы КГБ, не находящего в глазах своей жертвы подобающего благоговения, придвинулся ближе и неожиданно обхватил мою взмокшую от напряжения ладонь сухими и твердыми, как дубовые сучья, пальцами, я моментально поняла, что он расходует последние крохи терпения. Я физически ощущала, что через какую-нибудь секунду — в зависимости от моей реакции на его последний вопрос — я вполне могу схлопотать по физиономии или, скажем, по почкам. Его зрачки, блестевшие передо мной в опасной близости, сузились и стали какими-то бесцветными, прозрачными, пустыми.