Этому в школе не учат

Медики пытались взять меня в оборот, но я плюнул и уехал в свой отдел с докладом о том, что подозрения в отношении начштаба Долина подтвердились. Он, воспользовавшись малодушием, склонил к переходу на сторону врага заносчивого и самолюбивого командира полка. Упомянул я и о героической роли полкового комиссара, который уничтожил измену, действуя смело и в рамках полномочий.

Едва управился с докладом, как заместитель начальника Особого отдела фронта порадовал меня:

— Собирайся. В Москву поедешь. Тебя Управление особых отделов вызывает.

— Зачем?

— Они, знаешь ли, мне не докладывают. Езжай, Сергей Павлович. Как раз колонна идет в сторону Москвы.

Приехал я в свою пустующую квартиру — видно, что мои женщины бывают тут нечасто. Но жилье никто не захватил, как некоторые другие квартиры, чьи хозяева съехали в эвакуацию. Потом я помчался в госпиталь.

После осады в Москву постепенно возвращалась относительно нормальная жизнь. Над столицей еще висели аэростаты. Но по улицам, освобожденным от укреплений и противотанковых ежей, уже двигались троллейбусы и трамваи. Без перебоев работало московское метро. Торговали газетами в киосках «Союзпечати», на стендах выставлялись «Окна ТАСС». На тумбе красовались афиши: «В гостинице «Метрополь» открылся «Дансинг-холл». Танцуют под джаз с 6 до 10 вечера». Открылись рестораны и кафе, где кормили дорого, но без карточек. Военных на улицах меньше не стало. Но в город начали возвращаться жители. И заработали вузы и школы.

На трамвае я добрался до госпиталя и теперь обнимал свою родную жену.

— Хотела тебе сказать. — Она замялась. — В общем, через неделю я отбываю во фронтовой госпиталь.

— Что? На фронт?!

— Так надо.

— А дети? Алевтиночка, если с нами обоими что случится. Как тогда?

— Ничего не случится. А если… Сергей, зачем мы детям такие, которые ради них струсили?

— А Танюшка? Мы что, оставляем ее одну?

— Таня сама не сегодня-завтра медсестрой в санитарном поезде на фронт уедет. Все пороги в военкомате оббила.

— Э, нет! — У меня даже голова заходила ходуном от такой перспективы. И в памяти всплыл летчик Забродин, которого мы готовили к заброске. Как он говорил: «Фашисты любят бомбить госпиталя и санитарные поезда».

— Она давно выросла. И это то, что каждый человек должен решать для себя сам.

Алевтина уткнулась носом в платок, вздрогнули ее плечи. Когда я обнял жену, она уже была в полном порядке и даже слабо улыбнулась.

А я и сказать ничего путного был не в состоянии — растерян и удручен.

— У тебя-то что? — спросила жена.

— Завтра доложусь в наркомате. И обратно, в свой отдел.

— Я не была дома уже неделю. Но сегодня приду. Жди…

И я ждал. Не спал почти всю ночь. Но Алевтина сдержала слово — пришла. Правда, совсем под утро. И на какой-то час.