Этому в школе не учат

Но оружия у нас не было — мы же мирные жители! Кроме того, от немецкого отделения полевой жандармерии и нескольких полицаев из пистолета не отобьешься.

— Леон Шинкевич, — сказала Марфа, поглядев в окно. — Полицай. Ко мне все подбивается, но Казимир отваживает.

— Может, он тебя и вложил? — спросил Степан.

— Не знаю я ничего!

Между тем немцы проследовали во двор — вроде бы так степенно и расслабленно, но работали справно, прикрывали друг друга, держали под контролем окна, откуда могут ударить очередью или бросить гранату.

От греха подальше я отошел от окна.

Степан полез в мешок и извлек оттуда «лимонку».

— Вот черт ты такой. Сказали же не брать ничего! — произнес я со злостью.

— Зато теперь пригодится. Взорвемся — так вместе.

Я только кивнул. Живым сдаваться фашистам в мои планы не входило.

Затрещала от удара сапогом входная дверь на первом этаже. Послышались женский крик и отрывистая немецкая речь.

Наверх пока никто не поднимался.

— Может, не к нам, — прошептал я с надеждой.

— Может быть, — кивнула Марфа.

Внизу еще что-то орали, когда в нашу дверь заколотили:

— Открывай, Марфа. Это Леон!

— Чего надо?

— Проведать тебя пришел. Пустишь? Или с немцами заходить?

Мы расселись за круглым столом. Марфа открыла дверь квартиры.

В прихожую зашел расхлябанный полицай лет тридцати, с наглой ухмылкой на круглой морде. Потянулся обнять Марфу, но она его гневно оттолкнула:

— Чего приперлись?

— Да сосед у тебя саботажник. На грузовике двигатель запорол. И сбежал. Немцы хотят его спросить — сам он это придумал или партизаны подговорили.

— Какие партизаны? Вы бы лучше смотрели, кого к технике подпускать. У Васьки руки из одного места растут!

— Но у меня-то все растет откуда надо.

— Да убери ты грабли!

— Ох, Марфуша, счастья своего не видишь.

Неожиданно полицай напрягся и шагнул в комнату. А там мы — за накрытым столом."

"— Оп-па! — всплеснул руками Леон. — И кто же вы такие будете? Эх ты, баба окаянная. Тебе меня одного мало — сразу двоих подавай! — Он скабрезно хмыкнул, а глаза — злющие, буравят нас.

— Язык твой охальный оторвать бы! Это Степан, сродственник мой! А это начальник его будущий Николай. С немецких сельскохозяйственных заготовок. В Минск едет, в управу свою. У меня, пока суть да дело, пару дней переночуют.

— Аусвайс на стол, — процедил полицай.

Я вытащил документы. Степан, подобострастно кланяясь, полез в мешок. Но полицай махнул на него рукой:

— Да ладно, тебя я знаю. И правда сродственник. А вот ты что за шипельмундель будешь?

Он тщательно проверил мои документы, даже на свет посмотрел. И недобро улыбнулся:

— В Минск, значит?

— Туда, — кивнул я.

— А сюда что занесло?

— По дороге заехал. По делам службы. Тут тоже наша фуражная контора. Завтра пойду.