Это снова ты

Тяжесть опускается на дно живота, и я с трудом заставляю себя отбросить морок влюбленности, который больше не получается игнорировать. Он уже врос мне в кожу. Снова. Черт возьми, снова!

– Да, – киваю я и подхожу обратно к плите. – Иди одевайся. Ужин почти готов."

"Основной свет в гостиной выключен, горит только диодная лента, спрятанная в карнизе над окном, и мягко сияет телевизионный экран. Мы с Димой сидим поперек разложенного дивана, облокотившись на подушки, и пытаемся смотреть один из сезонов сериала про зловредного врача, вперемешку со спорами.

– Он ужасен! – в который раз восклицаю я.

– Почему? Потому что говорит правду в лицо? – вяло отзывается Дима.

– Потому что пугает и без того несчастных пациентов. И не только! Он все свое отделение абьюзит только потому, что ему, видите ли, скучно!

– Он спасает людей.

– Это, скорее, побочное действие. Он эгоист и социопат.

– А может, он просто одинокий несчастный человек?

– Ничего удивительно. Кто бы такого вытерпел? Все лгут, один я великий правдоруб! Бла-бла-бла… Он не знает, что делать со своей жизнью, но лезет в чужие. Лицемер!

– Возможно, так он пытается заполнить пустоту в душе. Ну знаешь, сделать что-то значимое. Придать смысл своему существованию, оставить след.

– Очень мило. След от трости промеж глаз, да? – недовольно бормочу я и подношу ко рту горлышко бутылки, делая крошечный глоток. Сладковатый привкус прилипает к щекам, и я недовольно причмокиваю. – Надо было купить нормальное пиво.

– Оно нормальное, – усмехается Дима и отпивает из своей бутылки.

– Да, только безалкогольное. А что дальше, Дим? Резиновая женщина?

Поворачиваю голову, выразительно приподняв брови. Зимин смеется и сползает ниже по подушке, виском касаясь моей руки. Смотрим друг на друга несколько долгих мгновений, в которых растворяется предыдущий спор и мой дурацкий вопрос с подколкой.

– Сядь ровно, – глухо произношу я, легонько дернув плечом.

– Не могу. Я сейчас лопну, – хрипит Дима и устраивает голову у меня на бедрах.

– Ты сам попросил добавки, – нарочито участливо напоминаю я.

– Было слишком вкусно. Мятка такая же, как делала твоя мама, когда мы были мелкими.

Мои щеки теплеют. Положение совсем не смущает, даже наоборот. Забираю у Димы бутылку и вместе со своей ставлю на полку открытого стеллажа, что стоит у торца дивана.

– Ты знал, что на юге картофельное пюре называют толченка, а не мятка? – спрашиваю я.

– Слышал вроде, – отвечает Дима, удобнее устраиваясь на моих ногах: одна его рука забирается мне под колено, а вторая мягко опускается поверх.

– Угу. – Бездумно касаюсь пальцами его волос. – А еще шелковица, а не тутовник.

– Ужас! Будто другой язык, – тихо смеется он. – О-о-о… Почеши-почеши. И спину тоже.