Это лишь игра (СИ)

– Понимаю, что послезавтра – последний звонок, что все сейчас заняты, что у всех мысли только о ЕГЭ, но ваш товарищ очень нуждается в моральной поддержке.

Однако почти весь класс принимает ее предложение с энтузиазмом. Понятно, что не из-за проснувшегося внезапно сострадания к Петьке – просто нашим что угодно, лишь бы за партой не сидеть. И вместо последнего факультатива Олеся Владимировна ведет нас в третью городскую травму.

Герман тоже идет, но даже не пытается скрывать, что это для него тоскливая повинность. Он бы, наверное, вообще наплевал на призыв Олеси Владимировны и отправился домой, если бы не я.

По пути мы заворачиваем в супермаркет. Не с пустыми же руками идти к больному.

– Давайте купим апельсинов и яблок. Ну и сок какой-нибудь, – предлагает Олеся Владимировна.

– Петька апельсины не ест, у него аллергия на любые цитрусы, – вмешиваюсь я. – А яблоки он не любит. И вообще ему лучше что-нибудь основательное. Он вот выпечку очень любит. Особенно пироги с мясом, только не с печенью, ну и булочки…

Я ловлю на себе тяжелый, темный взгляд Германа и осекаюсь. Накатывает странная слабость пополам с тошнотой. А хуже всего, что это не ускользает от пристального внимания Михайловской.

– А что еще твой Петюня любит? – насмешливо спрашивает она. – Ты прямо как заботливая женушка. Так мило. Повезло Черному."

"Среди наших прокатываются смешки. Герман выглядит невозмутимым, но это опять же – лишь вид. Причем обманчивый. Потому что я всеми внутренностями чувствую, как от него исходит ледяная ярость…

57. Лена

Наши идут в больницу шумной гурьбой, перекрикиваются, над чем-то смеются. Только я плетусь с тяжелым сердцем в самом хвосте. Ну и Герман тоже держится от всех в стороне. Словно он сам по себе. Не с ними и не со мной. Идет один, заложив руки в карманах и даже не оглядывается на меня. А я гипнотизирую его спину. Правда, когда наши, подталкивая друг друга, взбегают на крыльцо и один за другим скрываются за дверями больницы, Герман все же останавливается и оборачивается. Ждет меня на верхней ступени. Но смотрит мрачно, пока я подхожу.

Я медленно поднимаюсь и останавливаюсь перед ним. Несколько секунд просто стою напротив и молча вглядываюсь в его глаза, пытаясь найти в них хоть тень его привычных чувств. Но сейчас лицо Германа – холодная маска. Он тоже молчит, не сводя с меня взгляда, от которого внутри всё скукоживается.

– Не смотри на меня так, – прошу его наконец.

– Как – так? – слегка приподнимает он бровь.

– Когда ты на меня так смотришь, мне очень плохо, – признаюсь я.

Герман отводит глаза, и тут же маска его рушится. По излому бровей, по напряженно сжатым губам, по острому взгляду я вижу, что он не просто злится, что ему больно.