Это лишь игра (СИ)

И кажется, что лучше бы он даже грубил, чем вот такой лед.

Я так живо представила, что когда-нибудь он и вправду ко мне охладеет, и аж дурно стало. Внутри всё сжалось и заболело, как будто тысячи игл в меня вонзилось. Герман заметил что-то – он всегда умел улавливать мое настроение, – ну и оттаял сразу, конечно. Но тот страх все равно осел в груди тяжелой ядовитой пылью.

Порой мне кажется, что я не вынесу, если вдруг потеряю его. Не смогу жить, дышать не смогу – так сильно я к нему привязалась. Вросла намертво. И понимаю умом, что так нельзя. Нельзя быть зависимым от другого человека – слова Германа, между прочим. Но я – уже.

Только его любовь наполняет меня жаждой жизни, энергией, теплом, хоть он ни разу ни слова не сказал про свои чувства. Но что это, как не любовь? Разве он отказался бы уезжать в Канаду, пошел бы наперекор отцу? Разве смотрел бы он на меня с такой пронзительной нежностью? Разве заботился бы обо мне? Разве ревновал бы?

И мне, конечно, мучителен наш небольшой разлад из-за Петьки. Поэтому я, краснея, на ходу сочиняю тете Люде, почему в ближайшее время никак не смогу его навестить.

– Мы же готовимся… у нас же скоро последний звонок… Там выступать надо… Ну и к экзаменам тоже готовиться надо…

Я опять вру, и меня душит эта ложь. Потому что выступать на последнем звонке из нашего класса будут только четверо – Ямпольский, Михайловская, Агеева и Ларина. Они у нас самые артистичные. Но не могу я Петькиной маме просто сказать «нет» и всё тут.

Она кивает, слушая меня, мол, да, конечно, понятно. И тяжко вздохнув, роняет:

– Да-а-а… Петька бы мой тоже сейчас готовился с вами. Тоже бы выступал… Но увы и ах… Лежит там один… И на выпускной он тоже не попадет… – она горестно качает головой, а я молча опускаю в пол глаза. И чувствую себя ужасно."

"– Ну, Людочка, не расстраивайся, – утешает ее бабушка. – Конечно, обидно, но главное же – Петруша жив и выздоравливает. Так ведь? А Леночка, как сможет, так навестит его снова. Так ему и передай. Может, завтра вместе с ней съездим…

Наконец тетя Люда уходит. И у меня будто тугую веревку с шеи сняли, аж вздыхаю свободно. Правда, на душе все равно неприятный осадок. Однако бабушке я категорически заявляю:

– Я не пойду к Петьке завтра, имей в виду. Ты можешь идти, а я – пас.

– Почему? Ты все еще на него обижаешься из-за вашей той ссоры? Даже после того, как он чуть не погиб? Это нехорошо, Леночка. Некрасиво. Как-то мелко даже. Ты же у меня не такая, не злопамятная, не мелочная. Они же нам как родные…

Мне стыдно, но я все равно спорю:

– Я ни на кого не обижаюсь. Просто не хочу, вот и всё. Ты же знаешь, я за Петьку очень переживала. Но сейчас он поправляется. Зачем я там? – и помешкав, честно признаюсь: – И Герману это не нравится.

– Ах вот в чем дело, – усмехается она.