Экс-любовники

Карим снова смеётся, а его взгляд неотступно следит за мной. То коснётся мокрых волос, то заденет шею, то задержится на родинке возле рта. От этого кожа покрывается мурашками и я, прикрывшись раздражением, тру её, ворча, что из-за него простужусь и заболею.

После завтрака я строго-настрого наказываю Кариму ждать меня в гостиной, а сама иду в спальню одеваться. Смотрю на смятую кровать и думаю, как было бы здорово, если бы он меня не послушал. Как он сдерживается, понять не могу? Не было ни одного случая, чтобы мы спали вместе и не занимались сексом. И даже когда я на него обижалась, это ничего не меняло — мирились в процессе.

И вот так неожиданно мне становится грустно. Застыв с рубашкой в руках, я гипнотизирую створки шкафа. Может быть, это всё отговорки и Карим меня просто не хочет? Всё-таки много времени прошло. Эльсина ведь сказала: у него были другие девушки.

— Поможешь? — Придерживая пояс юбки, я подхожу к Кариму, сидящему на диване. — Молния тугая.

Он молча встаёт и, заставив меня повернуться, аккуратно тянет замок вверх. Это совсем не кокетство с моей стороны. Не так-то просто на бёдрах, как у меня, застегнуть юбку-карандаш.

— Спасибо, — заключаю я, отходя на безопасное расстояние. — Теперь можем ехать.

Когда двери лифта съезжаются, мне становится ещё грустнее. Будто подошёл к концу уик-энд, после которого нужно возвращаться в суровые будни. И как нас теперь называть, после того как мы просто поспали рядом? Заклятые друзяшки? Карима-то, кажется, всё устраивает.

Ткнув кнопку лифта, я придаю лицу невозмутимое выражение и деловито роняю:

— Наверное, лучше будет, если ты меня пораньше высадишь. Ни к чему лишние сплетни на работе.

Жутко хочется смотреть куда угодно, а не ему в глаза, но я себя пересиливаю. Так может показаться, что я чем-то смущена, а я… В общем, я в порядке.

Карим молча разглядывает меня, а я — его. Вот для чего ему ехать домой переодеваться? Хоть сейчас в рекламе парфюма снимайся. Может, поэтому он так себя и ведёт? Потому что за два года траха на стороне уверился в своей неотразимости? Я-то его в чёрном теле держала, чтобы нос не задирал, но другие вряд ли были такими умными.

— Чего ты так смотришь? — ёрничаю я.

— Ни одной минуты меня не пожалела, Вася, — без улыбки произносит Карим, а потом вдруг шагает вперёд и заключает моё лицо в ладони.

Я перестаю дышать, и только мой незатыкающийся внутренний голосок радостно повизгивает: «Ну конечно, он не может меня не хотеть. Он же обнимал утром».

Глаза самовольно закрываются, когда Карим меня целует. Не так, как обычно, — будто хочет мне губы отъесть, а по-другому: бережно как-то, осторожно, очень нежно. Во мне что-то дрожит, дёргается, отзывается до лёгкого зуда в глазах. И даже запускать руки ему под рубашку не хочется. И ноги подкашиваются.