Ямщина

И снова, как утром, подступило желание — бросить все, уйти куда-нибудь, спрятаться, затихнуть, чтобы никого и ничего не видеть.

Дверь за спиной у него едва слышно скрипнула, под легкими шагами скрипнула снежная крупа. Тихон Трофимович повернул голову: рядом стояла Феклуша, зябко куталась в теплую шаль. Ничего не спрашивала, не говорила, а стояла рядом и смотрела в темноту.

— Ты чего, Феклуша?

— Тихон Трофимыч, давно хочу спросить у вас, — она подобрала юбку и присела рядом на ступеньку, — а Петр Алексеич — он кто?

— Как кто? — развел руками, — Петр Алексеев Петров, человек.

— Я не про то… Он откуда?

— А зачем тебе?

— Да чудной какой-то, он как будто нездешний, он как будто в другой стороне живет…

— Знаешь что, девонька, ты сама у него спроси — в какой он стороне живет… А теперь пойдем спать, время позднее.

Петр, легок на помине, явился назавтра к полудню. Проголодавшись с дороги, он жадно ел, а Тихон Трофимович смотрел на него и с расспросами не торопился, хотя его и разрывало от любопытства — какие известия приехали?

Феклуша принесла свежую, только из печки, стряпню, доложила, что Митрич лошадей распряг и обиходил, а теперь просится съездить в кузню, чтобы подковать пристяжную.

— Пускай едет, — махнул рукой Тихон Трофимович.

— Мне еще… — замялась Феклуша.

— Ну…

— Не знаю, как и сказать…

— Как есть, так и говори.

Не сходя с места, Феклуша прижала руки к груди, и видно стало, что пальцы у нее вздрагивают.

— Да ты не бойся, девонька, — ласково успокоил ее Тихон Трофимович, — говори.

Феклуша вздохнула и призналась:

— Боюсь я… Настращал меня Боровой. Я на улицу выскочила, когда Петр Алексеич приехали, Боровой за ворота вышел, а после вернулся, схватил меня за рукав и давай пугать. Если, говорит, ты не будешь мне все про хозяина рассказывать, я тебя в полицию сдам. Я говорю — за что же меня сдавать? А он лыбится и говорит — найдем за что. И велел мне про вас докладывать, и про вас тоже, Петр Алексеич, — куда ездили, с кем виделись и о чем разговаривали. Деньги мне сунул, сказал, что после еще добавит. Вот они…

Феклуша шагнула к столу и положила на самый краешек два рубля серебром.

— Мог бы и поболе отвалить, — хмыкнул Тихон Трофимович, глядя на деньги, — забери их себе. А что Боровому говорить, мы тебя научим. Ступай, Феклуша, и никому про наш разговор ни слова. И само главно — не бойся, ни един волос с тебя не упадет."

"— Я за себя не боюсь, я за вас и… вот, за Петра Алексеича…

— И за нас не бойся. Ступай.

— Уж простите, Тихон Трофимыч, а деньги я не возьму, нехорошие они…

— Возьми, возьми, разменяй помельче и убогим раздай. В церковь пойдешь и оделишь сердешных.

Выпроводив Феклушу, Тихон Трофимович долго молчал и в упор смотрел на Петра. Тот спокойно допивал чай и улыбался.