Ямщина

Думалось об этом без страха, а спокойно и даже умиротворенно, как бывает после тяжкой работы, когда наступает долгожданный и совсем уже близкий отдых.

Но едва он только поднялся с постели, едва сел завтракать, как позвали и властно притянули к себе обыденные дела, отодвигая в сторону предутренний сон.

Спозаранку, как это он всегда делал, заявился Дидигуров и сразу, не тратя времени на лишние слова, начал рассказывать о том, где он побывал, с кем переговорил и где уже по весне можно будет ставить первые молоканки.

— Главное, как я уразумел, надо со старостами вась-вась заиметь, кому потребуется, тому и денежку дать… маленькую, чтобы пошибче разговоры крутили. Дело наше — твердо говорю — золотое будет, надо только шевелиться резвее. А ты, я гляжу, не торопишься?

— А я совсем, пожалуй, из дела выйду.

Дидигуров даже перестал шоркать подшитыми пимами под столом. Примолкнул, наклонив голову, снизу вверх внимательно разглядывал старинного компаньона. Ждал — чего еще Дюжев отчебучит?

Тот лишь сопел, раздувая широкие ноздри.

Не дождавшись больше от него ни слова, Дидигуров снова зашоркал пимами и взялся выговаривать:

— Лихо ты, Тихон Трофимыч, поворачиваешь. Кашу вместе заваривали, а теперь на попятную: на, Степан Феофаныч, расхлебывай. У нас такого уговора не было! Вместе начинали, вместе, стало быть, и до ума доводить будем! И на иное-прочее я никак не согласный!

Тихон Трофимович мотнул головой, будто бык на привязи:

— Отвяжись!

— Ну уж нет, Тихон Трофимыч, не отвяжусь, а привяжусь, пристану, как банный лист к заднему месту, — не стряхнешь и не отцепишь. Норов-то спрячь свой, дело — оно превыше норова.

— Сказал — отвяжись! Все!

— Да какая тебя муха укусила, что с глузду съехал?!

— Никакая!

— Ладно, ладно, ладненько, — Дидигуров поднялся из-за стола, — я пойду, а ты охолони, подумай. Не барышня ты, а купец именитый! И нечего капризы устраивать!

Легонькой, вьющейся походкой Дидигуров направился к двери и взялся уже за ручку, но вдруг круто развернулся и снова — к столу. И по столешнице — сухоньким кулачком, да с такой силой, что чашки звякнули. И раз, и два, и три! Тихон Трофимович только вздрагивал от неожиданности и все выше вскидывал голову, тараща удивленные глаза — никогда таким сердитым он Степана Феофановича не видел.

— И вот еще! Чуешь?! — под самый нос Тихону Трофимовичу сунул Дидигуров сердитую дулю и далеко высунутым большим пальцем пошевелил для вящей убедительности: — Вот тебе — выйду!

Двери за ним закрылись с грохотом.

Тихон Трофимович оглядел стол с нетронутыми шаньгами и пустыми чашками, полюбовался на захлопнутую дверь, словно впервые все видел, и тихонько захихикал, будто пьяненький — шибко уж забавен был Дидигуров в своем неподдельном гневе.