Ямщина

Чтобы скоротать время, Петр отыскал во дворе большую палку, изогнутую так, что она походила на трость с ручкой. Примерил ее для себя, обрубил и стал украшать резьбой. Сам не ожидал, что это заделье ему так понравится. Резьба получалась ровная, красивая, а гладко обструганная ручка сама влипала в ладонь. Петр даже не удержался и прошел, опираясь на палку, по двору.

Так и день минул.

После молчаливого ужина Петр сразу уснул, но посреди ночи, будто его толкнули, внезапно пробудился. Прислушался. В избе, как и в прошлую ночь, было тихо, даже мышиного шебаршанья не слышалось, а вот за окном, на улице, не прерывался тоненький и непонятный звук, тянулся, как нитка, без единого обрыва. Стараясь не шуметь и осторожно наступая на половицу, чтобы она не скрипнула, Петр поднялся, неслышно подошел к окну и отшатнулся: по стеклу, даже в темноте было видно, беззвучно скребли кривые растопыренные пальцы, а снизу поднимался тонкий звук, не разобрать — то ли визг, то ли плач. Казалось, что щенок ноет. Но нет — человеку принадлежал этот странный звук. Пытаясь разглядеть — кто там, Петр встал на цыпочки, едва не выдавливая лбом стекло, но успел уловить только неясное шевеленье — в горнице заскрипела кровать.

Кашляя и ругаясь себе под нос, хозяин громко протопал к печке, натянул пимы и вышел на улицу. Петр, босиком, скользнул за ним следом.

Из-за горы поднимался серпик месяца, иззубренные макушки кедрача на вершине озарялись бледным светом, темнота раздергивалась и редела. В этой полутьме неясно, но все-таки виделись и могучий заплот, и наглухо запертые ворота, и темная стена угрюмого, настороженного бора.

Хозяин уверенно дотопал до угла, завернул, и оттуда донесся его хриплый после сна голос:

— Какого рожна скулишь? Жрать хочешь? Ступай в баню! Там тебе жратва стоит! И не лазай через заплот, не лазай, а то подстрелю ненароком. Сколько раз талдычить, чурка ты с глазами!

В ответ — неясное бормотанье, и вдруг, прерывая его, как всхлип, ясно и отчетливо прозвучало:"

"— Майн готт! Майн готт!

— Будет тебе и майна, если меня слушать не станешь, — хозяин откашлялся, сплюнул себе под ноги, — давай в баню, ступай, ступай…

Послышалось за углом сопенье, затем шаги, Петр попятился с крыльца в сени, оставив дверь приоткрытой. И в эту широкую щель увидел, как хозяин вытолкал из-за угла какое-то странное, лохматое существо. Только приглядевшись, Петр понял, что это мужчина, донельзя заросший бородой, которая доставала ему до пупа. Длинные волосы на голове космами валились на плечи. Одет он был в немыслимое рванье, которое при ходьбе шевелилось на нем, как живое, — каждая тряпочка по отдельности.