Ямщина

Из-за крайних к тропе елей показалась повозка, в которой сидели два человека. Один из них легко, прямо на ходу, соскочил и пересел на другую подводу. Возница укрыл ему ноги шубой и подстегнул свою лошадку, направляя ее по узкой и почти неезженой тропе.

Никто ни одного слова не сказал, даже кивком головы не поздоровались, не взглянули друг на друга. Встретились и разъехались. Лишь после того как развилка дороги осталась далеко позади, возница обернулся к своему пассажиру, коротко спросил:

— Живой, значит?

— Живо-о-й, мне сносу долго еще не будет.

— Тогда со свиданьицем, Зубый!

— И тебя тоже — со свиданьицем. Слух проскочил, будто в большую силу вошел, заматерел? Так иль нет?

— Да как сказать… Сразу и не скажешь. Не гони меня, Зубый, вот приедем до места, там и расскажу.

— И то верно.

Снова ехали молча, не обронив больше ни слова. Тропа виляла, делала большущие круги, огибая глубокие лога, завалить которые до краев не смог даже обильный в эту зиму снег. Темный еловый лес смыкался плотнее, в иных местах оглобли задевали за ветки, и тогда сверху обрушивались целые сугробы. Солнце шло на закат, и в узкие прогалы между густо стоящими деревьями проскакивали алые полосы. Но скоро они побледнели и исчезли. Сумерки сразу же затопили ельник, тропу, даже голова лошаденки словно бы расплывалась в потемках.

Внезапно ельник кончился, словно обрезанный, и перед ними открылась просторная поляна, которая полого скатывалась к маленькой вилюжистой речке. На поляне стоял широкий, приземистый дом, обнесенный заплотом, за домом — дворы, хлев, конюшня, такие же широкие, приземистые, неказистые на вид, но срубленные крепко и основательно. Почти на самом берегу речушки прилепилась банька, мимо нее была протоптана широкая тропа, по которой гоняли на водопой скот. Проруби, выдолбленные во льду, темнели прямоугольными заплатами на белом снегу, различимые даже в сумерках.

Навстречу подводе выскочила из-под ворот бойкая рыжая собачонка, залилась бестолковым лаем.

— Вот, Зубый, моя спасительница, если б не она, валялись бы мои косточки за речкой…

— Значит, осел и остепенился?"

"— Да как сказать… Я твой наказ выполнил, во всем, что требовалось, помог, купца твоего Дюжева выручили. Они — в город, а я — в тайгу, дело привычное. До осени перебился, а осенью захворал. Жар напал страшенный, меня, как листок осиновый, трепало. Свету белого не вижу, бреду, как в тумане, а в голове только одна думка — не упасть. Понимаю: упал — значит пропал. Как я до этой речки дотелепал — не помню, и как свалился на том берегу — тоже не помню. Очнулся — в избе, в тепле, и баба за мной ухаживает. Сказка, да и только. А почуяла меня вот эта рыжуха, полночи надрывалась, лаяла, пока Анну не подняла. Анна меня на санях и вытащила.