Ямщина

Не изволь беспокоиться, Тихон Трофимыч, в голове у меня яснее ясного. Теперь садитесь, голуби, и будем тихо-мирно разговор разговаривать, — Боровой освободил ладонь Петра и первым сел на свое место. Раздвинул перед собой чашки, грузно облокотился на столешницу, — да садитесь вы! Чего пнями встали?! Разговор долгий будет…

Петр с Дюжевым переглянулись и сели. Боровой помолчал, катая по столу крошки от пирога, потом собрал их в кучку и прихлопнул широкой ладонью. Звук в тишине получился громкий и резкий, будто от выстрела.

— Дела у нас такие, господа хорошие, — напористо заговорил Боровой, — слушайте меня старательно и не перебивайте. И глаза круглые не делайте, что я не я и шапка не моя. А теперь так: тетрадочка, которую вы, господин Щербатов, из столицы Дюжеву отправили, у меня находится, на сохранности. Кто побег арестанту устроил — тоже знаю, и как этот арестант вместе с Тетюхиным в Страшном логу оказался — тоже ведаю. Все знаю, почти до капли. Чтобы время не тратить — карты на стол! Как только соберемся — отправляемся по следу ученого немца, выгребаем золотишко из горы и честно его делим. На три части. А чтобы обмана не случилось, мы с господином Щербатовым вместе отправимся, прогуляемся по бурелому да и вернемся.

Вязкая, напряженная тишина нависла над столом. Так неожиданно все произошло, что ни Петр, ни Тихон Трофимович не знали — с чего начать? Ясно лишь одно было: какими-то им неведомыми путями Боровому удалось все разнюхать, завладеть тетрадью, а теперь он хотел еще и корысть свою поиметь, урвать немалый куш.

— Почему один не идешь, если тетрадь у тебя? — спросил Дюжев.

— Несподручно одному, Тихон Трофимыч, дорога дальняя, опасная. А новых товарищей зазывать — дело хлопотное. Каждому объясни, расскажи, куда и зачем, а он возьмет да и тюкнет тебя топориком от жадности.

— Меня же берете в напарники и не боитесь, — подал голос Петр.

— Потому и беру, что не боюсь. Офицерская честь не позволит сонного у костра топором рубить. Вот и весь сказ. Теперь вы думайте, а я домой пойду, по ребятишкам соскучился.

Боровой накинул шубу, нахлобучил шапку и ушел.

— Не зря его со службы поперли, — только и сказал Тихон Трофимович, глядя на закрывшуюся дверь, — совсем ожаднел, все к рукам прилипать стало. Тьфу, зараза, не было печали!

15

На развилке глухой дороги, не дороги даже, а узкой тропы, где и двум встречным возам не разъехаться, понуро переступала с ноги на ногу лошаденка, запряженная в легонькие сани. Возница лежал на охапке сена, с головой укрывшись рваной шубой, и казалось, что он спал. Но едва только послышался дальний, едва различимый скрип полозьев по снегу, как возница тут же откинул шубу, сел и, сдернув с головы шапку, прислушался. Скоро донесся глухой по снегу топоток конских копыт.