Яма (СИ)

Будто еще осталось что-то, чем тебя можно удивить? У меня точно такая же анатомия, как у всех остальных женщин.

— Только ты, Кузя, еще не женщина, — тихо выдохнул прямо в ухо, чтобы лишь она слышала. Сумасшедшее волнение, как влетевший в грудь метеорит, окончательно разрушило мнимый внутренний баланс. Кожа, абсолютно вся, покрылась липкими пунцовыми пятнами. — В этом разница.

— Одеяло на место, растлитель, — выпалила слишком разорванно. — У нас в общаге — это вам не у мамы на печке! Холодно.

Тишина возобновилась. Только уснуть Нике никак не удавалось. Как бы плотно ни сжимала веки, как бы ни старалась выровнять дыхание, расслабить мышцы… Ничего не получалось.

Близость Градского, его рука на ее бедре, распространяющийся по воздуху аромат одеколона… Мука такая, что смерть, наверняка, спасение. Сердце уже рвалось наружу.

""Зачем же ты, Сережа?""

""Сидел бы себе дома!""

""Или очередную девку…""

""Нет-нет-нет….""

""Не думать об этом!""

В углу Алины щелкнул выключатель, темнота усилилась. Пружины скрипнули и застыли. В тишине только стремительный скрежет шариковой ручки остался…

У Града, видимо, тоже не получалось уснуть. Он все-таки решил ее убить. Переместив ладонь выше, притиснул еще крепче — под самой грудью. Да, он определенно решил ее убить. Но напоследок ознакомить с мужской анатомией. Даже сквозь одеяло чувствовала и осознавала, что Сергей возбужден.

""Боже…""

""Почему???""

""Вот так штуковина!""

""Божечки!""

""Не хочу об этом думать!""

""Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да прийдет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небесй и на землй…""

— Закончила реферат, брусника?

— Да, — ответила лаконично.

Прикусила язык, сдерживая многочисленные язвительные замечания, которые подбрасывал гиперактивный разум.

""Будь умнее — промолчи"".

""Ок. Я очень умная!""

""Очень!""

Только Сергей невыносимый.

— Хорошо учись, Плюшка. Вырастешь, будешь работать на меня.

— Лучше уж госучреждение с минималкой и рабочими субботами!

Засмеялся, и кровать под ними заскрипела, как-то уж слишком двусмысленно для ее измученного сознания.

— В тебе кричит юношеский максимализм. Вырастешь — передумаешь. И тогда… Мы будем вместе.

— Ладно, ладно. Еще посмотрим, Градский. Ты такой зрелый и дальновидный, речи твои разумные — аж дыхание перехватывает! Только в свой праздник ночуешь почему-то в голимой общаге, в кровати первокурсницы.

— Здесь тоже ты виновата, Кузя. Не захотела прийти, а я уже настроился. И технически мой день рождения уже прошел.

— В общаге, между прочим, очень опасно для твоей интеллигентной особы. Можно заболеть корью, чесоткой, воспалением легких и даже бытовым сифилисом, — городила сумбурно Доминика.

— Да хоть бубонной чумой. Я за тебя умру, — снова выдохнув ей в ухо, пошел дальше — прикусил мочку.