Яма (СИ)

Доминика от неожиданности взвизгнула.

Сердце болезненно сжалось, как перед прыжком. И, наконец, совершило суицид, вылетев из груди. Да так зрелищно, будто ракета в кинолентах американской фантастики.

— Ты совсем ненормальный? — развернувшись, едва слышно пропыхтела Ника.

Толкнула рукой Градского в грудь, чтобы отвоевать себе хоть какое-то пространство. У него хватало наглости улыбаться.

— Давай полегче, Сережа, — прокряхтела все еще смущенно. — Мне неприятности не нужны. Я почти успела понравиться Валентине Алексеевне. А после твоей смерти, она, вероятно, сделает все, чтобы я не дошла до ""диплома"". Для Кузнецовых, знаешь ли, оказаться без образования — крах. Это тебе уже забронировали местечко в отцовском холдинге. У простых смертных более камасутральное восхождение по социальной лестнице. Нагибает, подбрасывает, трясет, но приходится держаться.

— Откуда такие познания, первокурсница? — нахмурился.

— Так говорит Андрей Иванович Кузнецов.

— И кто это?

— Мой папа.

— Мне бы понравился твой папа.

— А ты ему — нет. Я уже прям вижу, как он снимает и перезаряжает дедушкино ружье.

— У него есть ружье?

— Нет, — вздохнула, когда Градский приподнялся, чтобы заглянуть ей в лицо. — Это я уже сплю и брежу…

Закрыла глаза.

Уж лучше притворяться мертвой, чем продолжать разговор.

— Спишь?

— Я люблю спать, — потянулась и замерла, снова ощутив ""напряжение"" Сергея. — Отодвинься дальше. Мне тесно и жарко. И вообще, некомфортно.

— Тебе недавно было холодно.

— А теперь — жарко.

Тяжело вздохнув, Градский откатился к краю узкой полуторки и замолчал.

""Обиделся?""

""Ну и ладно…""

— Спокойной ночи, Сережа.

— Спокойной ночи.

Но полтора часа спустя, когда в комнате уже царила беспроглядная темнота, Доминика, не выдержав мучительного притворства, тихо спросила:

— Сережа, почему ты не спишь?

Чувствовала, что бодрствует, хоть и лежал он неподвижно."

"— Не могу спать где-либо, кроме своей комнаты.

— Зачем же ты остался?

Градский протяжно вздохнул. Кровать скрипнула, когда он переместился, поворачиваясь к ней лицом. Она не могла его видеть, но внутри все равно развернулся уже знакомый ей трепет.

— Неужели надо объяснять, Кузя? Ты, правда, такая наивная?

Он был растерян. Не знал, что делать в кровати с Кузей. Ему не нужно было видеть ее лицо, чтобы понимать, какие она испытывает эмоции. Тем самым невообразимым образом ощущал эмоциональное потрясение, которое охватывало Нику, когда он наглел и переступал границы дружбы. При всех обстоятельствах, которые у них сложились, ее реакции казались Сереге необыкновенными. Но она пыталась их скрывать, и Серега, как друг, должен был притворяться, что ничего не замечает.

В груди болело, так хотелось к ней прикоснуться.