Изнанка счастья

– Да, у меня такая жуткая головная боль началась… И красные круги перед глазами…

– Ну, вот видите! Может, вам такси вызвать? А дома лекарство примете…

Женщина снова взглянула ему в глаза, оскорбленно поджав губы. Потом тяжело развернулась, молча вышагнула за дверь, и она захлопнулась так громко, будто приняла на себя всю досаду обиженной гостьи.

Леня и Марсель стояли в прихожей, оглушенные этим дверным хлопком, как взрывной волной. Потом Марсель тихо ушла в гостиную, легла на диван лицом к стене, свернувшись в позе эмбриона. Леня автоматически двинулся за ней, но на полпути остановился, ушел на кухню, постоял там какое-то время в растерянности. Вернувшись в гостиную, пробормотал озабоченно:

– Я на дежурство пойду… Меня Петров очень просил его подменить, не опоздать бы…

Марсель промолчала, только, казалось, еще более съежилась. Она все прекрасно понимала – Леня явно на ходу придумал про Петрова и про дежурство. И ладно, и пусть. Конечно, ему пауза нужна, чтобы принять в себя подлую информацию. Или, наоборот, не принимать ее, а отторгнуть навсегда и навеки вместе с неверной женой. Наринэ Арсеновна в этом вопросе явно права – как после этого дальше-то жить?"

"– Ну, я пошел… – снова проговорил Леня, и она прохрипела тихим шепотом:

– Да… Иди, конечно…

А что еще надо было делать? На колени падать и рыдать, заламывая руки? Прости меня, любимый муж, больше так никогда не буду?

Может, и надо было. Только сил не было. Да еще и сонливость напала, такая, какая бывает при высокой температуре. Когда все равно, что за пределами этой сонливости происходит… Провалиться бы в спасительную горячую бездну и плавиться там, как воск. Действительно, что уж теперь… Как будет, так и будет… Только одно и понятно – беззаботная и счастливая жизнь закончилась, по-прежнему больше не будет и быть не может. Сама виновата, сама все испортила и оболгала.

Было слышно, как в прихожей тихо закрылась дверь. Леня ушел. Все, можно проваливаться в горячую бездну. Где ты, спасительная сонливость?

А нет тебя. Ушла, передумала спасать. И поделом, что же. Мучайся теперь запоздалым раскаянием, ощути до конца свое сучье ничтожество. А как себя еще назовешь? Именно так. Не в бровь, а в глаз. А еще представь себя на мужнином месте – каково ему было такое услышать? Еще и защищал ее перед матерью Джаника, грудью на амбразуру бросался… Уж лучше бы не был таким благородным, наверное, ей сейчас легче бы было!

По телу пробежала волной слезная лихорадка, ударила горячо в голову. И заплакала горько, одновременно радуясь этим спасительным слезам. Не успев вволю наплакаться, уплыла в сонное желанное забытье. Наверное, недолго и плавала – вдруг ощутила, как кто-то трясет ее за плечо.

– Мам! Мам… Проснись…

Подняла голову, увидела Юрку.