Исцеление любовью

Разве что произошло чудесное исцеление. Она слышала, что и такое бывает. К солдатам, ослепшим от ран, полученных в бою, зрение возвращалось после сильного удара по голове.

– С вами… все по-прежнему? – осторожно спросила Иззи.

– У меня звенит в ушах, голова превратилась в сгусток боли. Но вижу я не лучше и не хуже, чем десять минут назад. Если вы спрашиваете об этом.

– А-а. Хорошо. То есть плохо, конечно. Надеюсь, вы не слишком пострадали.

Иззи вздохнула. Она ужасный, просто кошмарный человек. Герцог сообщил ей, что чудесного прозрения не произошло, а ее первой инстинктивной реакцией стало облегчение. Кому вообще придет в голову желать человеку остаться слепым?

Дурнушке. Которая впервые в жизни почувствовала себя привлекательной и наслаждалась этим чувством.

Но это не оправдание.

Словно пытаясь искупить свою вину, Иззи отвела в сторону длинные волосы герцога и промокнула шалью кровоточащую ссадину на лбу.

– Вечно вы хлопочете надо мной.

– Я не хлопочу, – возразила Иззи, – а вытираю кровь. Если угодно, я могу одновременно говорить что-нибудь уничижающее. Например, «неблагодарный!»

– Колдунья. Дьяволица.

Она усмехнулась. Видимо, его характер ничуть не пострадал, и этому она только радовалась. Никто из воинов моранглианской армии никогда не называл ее «обольстительницей» или «колдуньей». А из красиво изогнутых губ Рэнсома она была готова слушать даже обращение «дьяволица».

Он забрал у нее шаль и приложил к собственной голове.

– Сначала хорьки, теперь камни… вы что, действуете согласно списку древних методов пытки?

– Признаться, вы с угрожающей быстротой заливаете кровью мою единственную чистую шаль.

– Мое лицо уже обезображено. Еще одна шишка ничего не изменит. – Он опустил руку со свернутой шалью. – Выглядит ужасно?

Иззи ощупала шишку кончиками пальцев.

– Шишка – да, но отек не такой уж страшный.

– Я не про это. – Он повернул голову, демонстрируя ей профиль с изогнутым шрамом. – Я про все остальное. Очень страшно? Только отвечайте честно.

Иззи замерла, ошеломленная его внезапной откровенностью. Он что, и вправду беспокоится о том, как выглядит?

– Сам я не могу разглядеть свое лицо, – объяснил он. – Вот и хочу узнать, какое место на шкале я занимаю между чуть подпорченным Адонисом и кошмарным ужасом. Само собой, нельзя судить по реакции тех глупых девчонок, начитавшихся сочинений вашего отца. Значит, остается только спросить у вас.

У Иззи сжалось сердце. Как он может сомневаться в себе? Даже при ярком дневном свете он был великолепен. Его кожа казалась бронзовой, она словно впитала тепло этого дня. Солнечный свет играл на золотистых прядях среди его волос – слишком длинных, небрежно падающих на лоб. Иззи задумалась, зачем он отпустил волосы.