Индийский поход. Хорунжий

Правда, ходит молва, что кто-то его повалял, — по-змеиному улыбнулся в свою бороду гребенский станичник.

— Меньше Мусу слушай, — буркнул я и начал раздавать указания.

Казаки, вытиравшие мокрых после переправы лошадей, засуетились, забегали. Принялись вязать торбы к заводным, проверяя каждый узел, наполнять водой пустые бурдюки — сотня готовилась к походу.

* * *Утро первого привала после переправы через Яик пришло неспешно, как все в этой бескрайней степи, где время, казалось, текло по своим, особым правилам. Холодный, колючий ветер пробирался под одежду, поднимая с земли мелкую пыль и разгоняя редкие угольки догорающих костров. Небо на востоке только начинало светлеть, обещая скорый рассвет, но звезды еще висели низко над головой, яркие и равнодушные. Казаки поднимались с кошм, потягиваясь, кряхтя, растирая замерзшие конечности — от земли все еще тянуло промозглой сыростью. Воздух пах мокрой землей, лошадиным потом и предвкушением нового дня пути. Вчерашняя переправа, хоть и прошла успешно благодаря договоренностям с местными рыбаками, оставила ощущение усталости и напряженности. Мы вышли за пределы обжитых мест, оказались в неопределенности, которая ощущалась почти физически.

Я сам поднялся с трудом. Тело молодое, сильное, но непривычное к моему старому, измученному войной разуму. Каждое движение было в некоторой степени экспериментом. Потер лицо ладонями, пытаясь согнать остатки сна и странных, обрывочных снов о будущем, которое теперь, после сожженного письма, стало еще более призрачным. В горле пересохло. Потянулся к фляге с водой, лежавшей рядом."

"И тут послышался человеческий крик. Не боевой, не истошный, а скорее удивленный и полный внезапной, острой боли. Он пронесся над тихим лагерем, заставив многих вздрогнуть и обернуться. Кричал Степан — тот самый молодой казачок, худой и стриженный под горшок, который будил меня в первую ночь в теле хорунжего. Он сидел, скрючившись, у своей поклажи, судорожно сжимая рукой голенище сапога. Лицо его, мгновение назад сонное и немного припухшее от холода, теперь было белым как мел, перекошенным от боли. Глаза широко распахнуты, в них смесь ужаса и непонимания.

— Укусило! Что-то… в сапоге! — прохрипел он, пытаясь отдернуть ногу, но сапог словно прилип.

Казаки вокруг заволновались. Некоторые, кто был поближе, бросились к Степану. Раздались голоса: «Что там? Паук? Скорпион? Змея?» В степи всего хватало.

Из сапога, который Степан наконец смог сдернуть с опухающей ноги, вывалилось темное, извивающееся тело. Гадюка. Весенняя, не самая крупная, но безошибочно узнаваемая по характерному рисунку на спине. Она еще не успела уползти, извивалась в грязи у ног казака, будто сама была шокирована произошедшим.

Некоторые шарахнулись. Змея в лагере — плохая примета.