Во имя любви

При мысли о том, что другой мужчина касался взглядом или какими-либо частями тела наготы Пен, Кэмдена охватывала ярость, и он мысленно твердил: «Моя, моя, моя»…

На щеках Пенелопы проступил румянец."

"– Гойя – великий художник.

Кэм почувствовал себя школьным учителем, допрашивающим нерадивого ученика.

– Стало быть, это правда?

– Маэстро поклялся, что не покажет картину ни одной живой душе, и я ему верю.

– Ну… а сэр Эндрю Мелтон? Что было с ним?

Пен весело рассмеялась.

– Мать этого парня уж точно оставила надежды пробудить у сына интерес к противоположному полу. Что же касается тебя, Кэм… – голос Пен зазвучал громче. – Должно быть, мой отказ на яхте сильно тебя уязвил. Ведь ты был уверен, что в моей постели побывало все мужское население Европы. И еще несколько азиатов.

Кэмден прилагал все силы к тому, чтобы не сбежать от насмешек жены в свою спальню.

– Ну… я не считал, что так уж много. Но полагал, что один или два – точно.

– У тебя есть список моих предполагаемых любовников? – Еще одна насмешка, достигшая цели.

– Просто наша детская дружба пробудила мой интерес, вот и все. – Кэмдену было унизительно признаваться себе в своей мучительной ревности.

Пенелопа пожала плечами.

– Но если я так скандально известна, то никто не осудил бы тебя за отказ жениться на мне. Ведь я дала бы тебе то, что давала сотням мужчин, не так ли?

– Развратные герцогини – не такая уж редкость.

Уловив горечь в его голосе, Пен немного смягчилась.

– Но Кэм, не все женщины такие, как твоя мать.

– Да, ты – не такая.

– А ты думал, что такая же, верно?

– Нет, никогда так не думал, – решительно возразил Кэм. – Все поступки моей матери были предательством. Предательством по отношению к мужу, к титулу, к семье.

– Знаешь, я понятия не имела, что люди считали меня шлюхой. Ты принес себя в жертву, чтобы сохранить мое доброе имя. И вот теперь выясняется, что сохранять в общем-то и нечего…

– Не забывай, что я защищал и свое имя тоже. Ведь мужчину, соблазнившего женщину, которую он знал с детства, и бросившего ее на произвол судьбы, не простил бы никто. Подобное поведение выходит за рамки всех приличий.

Пен попыталась улыбнуться, но улыбка у нее получилась не очень-то веселая.

– Даже если подруга детства пустилась во все тяжкие?

– Да. Потому что ты – все равно Торн.

– А теперь – Ротермер, – со вздохом пробормотала Пенелопа. Было очевидно, что это обстоятельство не доставляло ей особого удовольствия.

Да и с какой стати? Она ведь променяла свою независимость на жизнь с мужчиной, считавшим ее развратницей. При мысли об этом Кэмден вновь ощутил угрызения совести. Вздохнув, он провел ладонью по волосам и вновь заговорил:

– Черт возьми, Пен, тебе двадцать восемь лет.