Идеальный любовник

 — Он положил девочку рядом с матерью, но не выпустил ребенка из рук.

И Эмерелд поняла, что не может разбить его надежды. Когда она опустила глаза, ее лицо озарилось нежностью, и она постаралась сдержать слезы, грозившие затопить ее печалью.

— Мы назовем ее Кэтлин, — тихо произнесла она.

Это так глубоко тронуло Шона, что ему захотелось плакать. И тогда он ясно увидел, как его любимая сдерживает слезы ради него. Он опустился на колени, чтобы приблизиться к ней. Когда их глаза встретились, притворяться уже не было нужды.

— Эмерелд, я на коленях клянусь тебе, что, если есть способ спасти нашу дочь, я сделаю все. Кэтлин — отличное имя. Может быть, моя мать станет ее ангелом-хранителем. — Он прикоснулся к малютке, уснувшей рядом с матерью, а потом оставил их одних на несколько минут.

Вернулся он с большой деревянной колыбелью и поставил ее рядом с кроватью. Потом он принес спящего Джозефа и уложил его туда. Шон приглушил свет и лег рядом с Эмерелд на широкой постели. Его рука, защищая, обняла посапывающего между ними крошечного ребенка. Они лежали, касаясь друг друга, и ощущали себя частью единого целого. Вновь обретя друг друга в эти темные ночные часы, они не могли расстаться.

Следующие две недели Шон не отходил от них. Джозеф прекрасно себя чувствовал. Его кормили и мать и Элис, он стал заметно прибавлять в весе.

Но малышка Кэтлин не росла. У нее почти совсем не было аппетита, иногда она и вовсе отказывалась от пищи. Порой она начинала задыхаться, и ее розовая кожа становилась восковой. Когда бы это ни происходило, днем ли, ночью ли, Шон терпеливо массировал ее, пока у малютки не восстанавливалось кровообращение. У нее едва хватало сил кричать, и плакала она тихо и жалобно. Шон и Эмерелд, сменяя друг друга, держали ее на руках. Оба были убеждены в волшебной силе прикосновения.

Сама Эмерелд немного окрепла, но Шон понимал, что до прежнего здоровья ей еще очень далеко. Когда она выглядела неважно, Шон излучал нежность. Он вышел из дома на Олд-Парк-лейн только на третьей педеле. Яркие лучи февральского солнца заливали комнаты золотистым светом. Казалось, все лица в доме просветлели. Дела шли на поправку, и в воздухе витал дух оптимизма, они верили, что все кончится хорошо.

Шон вернулся с охапкой бледно-желтых нарциссов и раскидал их в ногах кровати. Он улыбнулся при виде прекрасной картины: Эмерелд, облокотившись на подушки, укачивает их маленькую дочку.

— Я знаю, что ты обожаешь цветы и охотно принимаешь их от меня… В отличие от драгоценностей, — мягко добавил он. Шон сел на кровать. — Есть кое-что еще, и я хочу, чтобы ты это тоже приняла. — Взяв ребенка, он протянул Эмерелд длинный конверт.