Я тебя куплю

Медсестричка падает на стол, быстро сгребает под себя ноги и отползает на другой край, пока я мерной, но твердой поступью приближаюсь к этой паскуде.

Разминаю шею, довольствуясь тем, как он лихорадочно пятится вдоль стены, шлепает онемевшими губами, выкатывает глазные яблоки, из которых я сварю суп для Маркизы. Облизываюсь от предвкушения этого долгожданного момента. Семь лет гадал, когда же это случится. Последняя капля моего терпения.

— Под тобой лужа, дерьмо ты собачье, — цежу, зубоскаля.

Не опускает морды. Так чует, как по ногам течет.

— Господи, — шепчет медсестричка.

Сколько разочарования и прискорбия в ее голосе. Подвыпившая, уставшая, напуганная, но соображает, какое посмешище ее бывший. Хилое, жалкое, слабое, физически недоразвитое существо. Заморыш, размазня под дорогим костюмом от узнаваемого кутюрье. Как куча говна, завернутая в конфетный фантик. О такого даже руки марать стремно. Тошнота к горлу подкатывает.

Но подхожу к нему вплотную, изучаю трясущийся подбородок, хлюпающий соплями нос, бегающие по моему лицу глаза. Прислушиваюсь к сбившемуся дыханию, стучащим зубам, почти остановившемуся сердцу. Он подыхает. Просто от того, что я рядом, дохнет.

— Позорище, — шиплю, торжествуя над ним. — Убогое подобие человека.

Сжимаю кулак, хрустя хрящами. Мышцы руки огнем горят от неудержимой тяги врезать этому ублюдку в челюсть. Так, чтобы весь зубной состав тронулся. Чтобы череп восстановлению не подлежал. Чтобы он до конца своего сраного существования через соломинку питался.

Он сжимается подо мной. Вдвое уменьшается. Превращается в мерзотную субстанцию, плача и моля не трогать.

Медсестричка никогда так не дергалась и не икала, стойко все мои угрозы принимая. Отпор давала. Наступала. Контратаковала. А этот отброс скрючивается, силясь сквозь пол просочиться, лишь бы избежать расплаты.

Перед глазами кроваво-алыми пятнами мелькает истерзанный горькой правдой образ медсестрички. Не знаю, какой ярче: тот, что я видел, когда она узнала о Глебе; или тот, что я видел сегодня днем. Так или иначе, возмездие уже жжет мою руку, ползет по позвоночнику, проникает в мозг, дырявит грудь.

Ты будешь жить, падла. Будешь видеть, как она счастлива без тебя. Только потому что я позволил.

Со всей дури припечатываю ему по роже. Его откидывает метра на три, в угол, где он оседает переломанным манекеном на пол. С застывшей на лице паникой. С окровавленными губищами. С глазами навыкат и смещенной челюстью.

Кулак вибрирует от отразившегося хруста. Смахиваю это эхо, ощущая зарождающееся вслед за этим облегчение, подгоняемое диким воем мерзавца.

Появившаяся на пороге официантка с визгом роняет поднос с ужином и хватается за голову.

— Вызови «скорую», — велю ей с угрожающим равнодушием.