Я тебя куплю

— Оно и видно! — Он молниеносно огибает стол, одной рукой хватает меня за шею и с силой пригвождает к стене. — Доигралась, Асенька! Придушу тебя, — шипит мне в лицо тот, кого еще недавно я любила, — и Камиля подставлю. На нем Ермакова висит. Следак даже копать не станет. Сразу закроет его. Как тебе такой итог нашего дикого романа с обжиманиями за спиной Адель?!

Бог знает, откуда у него столько сил. Разозлила, видимо, здорово. Не могу пальцы его расцепить. Задыхаюсь, болтая ногами. А он скалится, клыки обнажая и размышляя, куда ими вгрызться.

Как куклу швыряет меня на стол, одним рывком распахивает мою блузку, оторвав все пуговицы и, схватив за лодыжки, тянет на себя.

Я визжу, кручусь, пинаюсь, но бесполезно. Сил совсем нет. Начисто лишилась их за сегодня.

— Нет-нет-нет! Пусти, урод!

Брыкаюсь, извиваюсь, молюсь, чтобы официантка поскорее принесла ужин. Переворачиваюсь на живот, ползу по столу, ногтями впиваясь в дерево, царапая его, пока Глеб разбирается с моей одеждой. Наиграться решил, прежде чем убить, сволочь!

— Ты еще пожалеешь, что отказала мне! — пыхтит Глеб, схватив меня за волосы и задрав голову. — Много раз пожалеешь!

Страх вмиг обрастает иглами неприязни. Я чувствую его свирепое дыхание на моей щеке и понимаю, что это единственный шанс окончательно добить его. Пусть даже после этого он свернет мне шею.

— Не пожалею, — отвечаю, тяжело дыша. — Ты убогий трус. Червяк. Убей меня. Тысячу раз убей! Тысячу раз посади Камиля за решетку! Но ты не будешь спать спокойно, зная, что однажды он придет за тобой.

— Ха! Вы поссорились! Почему же он придет, идиотка ты тупая?!

— Может, потому что я люблю ее, гребаный ты кусок дерьма! — грубый, низкий голос, свитый из чудовищной мощи, разрезает тьму кабинета, пропитанную подлостью Глеба.

Паршивый шакал… Он посмел прикоснуться к моей девочке…

Меня в щепки разносит взрывом ярости, полыхнувшей перед глазами. Ослеплен. Оглушен. Вижу только цель — падаль, которую сейчас на куски порву, на запчасти разберу, а потом набью тушу соломой и до конца дней буду любоваться этим чучелом.

Медсестричка мелко дрожит, коленями стоя на столе. Блузка распахнута, юбка порвана по шву, один шелковый чулок стянут до высоты сапога, демонстрируя моему закипающему гневом взору обожженную дорожку на ее гладкой коже.

Этот мерзкий, поганый выродок держит ее за волосы. За ее мягкие, пахнущие карамелью волосы…

— Ты труп, — заверяю я голосом выползшего из ада дьявола. Негромко, но четко. Не угрожая, а констатируя факт. Просто предупреждение, будто между делом. Конкретное, холодное, смертоносное.

Хлесткая тень надвигающейся бури накрывает его искаженную ужасом рожу. Его вонючие пальцы разжимаются.