Хаски и его учитель белый кот. Том III

Черные с фиолетовым отливом радужки глаз Тасянь-Цзюня тут же вспыхнули внутренним светом. В этот момент он отчаянно захотел прямо сейчас же использовать Цзяньгуй, чтобы услышать из уст Чу Ваньнина всю правду. Его губы чуть приоткрылись, вот только ему никак не удавалось придумать, как правильно задать волнующий его вопрос, поэтому в итоге он снова поджал их. Спустя долгое время, все взвесив и обдумав, он, наконец, решился попробовать еще раз:

— Кхм… если… этот достопочтенный говорит ЕСЛИ…

Вопрос, который он так жаждал задать, казался невероятно унизительным и постыдным, однако разве мог он упустить эту ниспосланную Небесами возможность. Он боялся, что если сейчас не спросит, то, вероятно, впоследствии будет сожалеть об этом до конца своего существования.

После долгих сомнений он натянул на лицо самое холодное и безразличное выражение и, не глядя в глаза Чу Ваньнину, продолжил:

— Если бы в прошлой жизни… этот достопочтенный ушел раньше, чем ты… — сияние Цзяньгуя становилось все ярче и ярче, вынуждая допрашиваемого человека говорить только правду. Тасянь-Цзюнь поднял взгляд, — ты… тоже помнил бы этого достопочтенного?

Желание этого мужчины узнать ответ было настолько отчаянным, что Чу Ваньнину показалось, будто тысячи стальных игл вонзились во все его органы, разрывая тело немыслимой болью, и каждая пыталась любой ценой вырвать правду из его сердца. Он задрожал, ледяной холод проник в мышцы и кости, лицо окончательно лишилось красок жизни.

Тасянь-Цзюнь не мигая смотрел на него. Его губы слегка приоткрылись, выпустив на волю свою самую потаенную надежду:

— Ты бы мог?

— Я… — невыносимая боль, казалось, проникла в костный мозг, разрывая его внутренности на куски. Попав в безвыходное положение, Чу Ваньнин был вынужден поднять затуманенный взгляд и посмотреть на Тасянь-Цзюня.

Сквозь стоявшие в глазах слезы это красивое лицо выглядело таким знакомым, отчаянно жаждущим и даже глубоко и искренне любящим.

Неожиданно оно было очень похожим на то, что он видел очень давно, в ту лунную ночь, когда на мече они летели над морем во время вечернего прилива на острове Фэйхуа, и Мо Жань, взяв его руку, спросил:

— Я люблю тебя, а ты?

Глаза вдруг стали влажными.

Почти бессознательно Чу Ваньнин хрипло прошептал:

— Я тоже…

Возможно, он говорил слишком тихо, а может, по какой-то другой причине, но Тасянь-Цзюнь наклонился к нему еще ближе и, почти приклеившись к влажному от испарины обескровленному лицу Чу Ваньнина, переспросил:

— Что тоже?

— Я тоже… — Чу Ваньнин опустил взгляд, но даже так его пушистые ресницы все еще хранили неясное тепло. — Я тоже не… позволил бы тебе уйти раньше меня.

— …

— Прости, — его голос звучал глухо и надтреснуто, как сломанный сюнь, — я не смог защитить тебя.