Чехов. Книга 10. Грехи отцов

Не удивлюсь, если призрак захочет понаблюдать за котом-шаманом в естественной среде его обитания…

Уже собираясь лечь, я бросил взгляд на окно и оторопел. На подоконнике, спиной ко мне, сидела женщина. Она высунула ноги наружу и слегка наклонилась вперед, осматривая окрестности.

— А что происходит? — тихонько осведомился я.

— Все хорошо, — так же негромко ответила Любовь Федоровна.

Я лихорадочно оглянулся, надеясь, что Олюшка окажется рядом. Но тут же вспомнил, что девочке было приказано реагировать на звук колокольчика.

— Вы же понимаете, что не спите? — на всякий случай уточнил я.

Соседка тяжело вздохнула и тряхнула головой. А затем с неохотой сказала:

— Знаю, Паша.

— Вы ведь не собираетесь… того…

Я осторожно подошел ближе, раздумывая, успею ли одним рывком затянуть соседку в комнату, прежде чем она прыгнет.

— Наверно я кажусь тебе сумасшедшей, — с горечью произнесла Виноградова. — Еще вчера я так сильно жалела о собственной смерти, так хотела отмотать время назад и вернуться в тот далекий день, чтобы все исправить… А сегодня мне так плохо… Мне так плохо, Паша!

И тут я понял, что затаскивать женщину в помещение бесполезно. Если она не хочет жить, то найдет другой способ уйти на другую сторону.

— Значит, пришло время нам с вами поговорить, — сказал я. — Вы не хотите вернуться в комнату?

— Мне здесь лучше, — отозвалась хозяйка дома. — Здесь мне почти не больно.

— Тогда подвиньтесь…

Я тоже сел на подоконник и перебросил ноги наружу. Оказалось, что пространства для того, чтобы разместиться вдвоем здесь было достаточно много. Шторы позади нас покачивались, повинуясь сквозняку.

— Что же именно у вас болит, любезная Любовь Федоровна? — спросил я, рассматривая темную полосу канала.

— Все, — ответила она и грустно вздохнула. — Дышать тяжело… Это тело такое неповоротливое и громоздкое. Мне кажется, что я ощущаю каждый волосок на коже, и это ужасно раздражает. А еще у меня бурчит в животе!

— Вы просто проголодались. И тяжелой себя ощущаете, потому что привыкли к призрачному весу.

— Я сегодня трижды пыталась пройти сквозь стену.

— Получилось? — участливо спросил я.

Женщина усмехнулась и ответила:

— Нет.

— Я должен был это узнать, потому что вы — уникальная личность, Любовь Федоровна. Вы сумели сделать то, чего до вас никто не делал. По крайней мере, насколько это известно мне и всем, кто в курсе произошедшего…

— Я разучилась быть живой, некромант. И не знаю, смогу ли вновь…

— Ерунда, — отмахнулся я. — Ни за что не поверю, что великая Виноградова, о которой слагают легенды, оказалась настолько неуверенной в себе. Быть может вас подменили? Или внутри вас поселился какой-нибудь слабый дух?

— Глупости, — ответила мне Виноградова и нахмурилась.