Крысиные гонки

Как история показывает. Во избежание.

— Вовк. Ты что хотел мне там, на поляне, сказать? Что ты там «понял»?..

Некоторое время Владимир не отвечал; говорить не хотелось. Но он боялся обидеть друга. Кроме того, если не отвлечься от монотонного переставления ног по пыльной дороге, можно было просто уснуть на ходу…

— Потом, Вовчик… Я ещё сам не додумал… Ты как?

— Да ничего… Мне-то меньше вас досталось…

— Я представляю, что вы там пережили. Когда ждали, что… и вообще! Безысходность. А?

— Да… Ты молодец, конечно. Вернулся… Не каждый бы.

— Да я не о себе. Я вообще… — Вовчик помолчал. Разговор получался какой-то бессвязный. Но поговорить, выговориться хотелось. И в то же время не ворошить совсем свежие воспоминания, дать им притухнуть; как углям костра подёрнуться серой плёнкой пепла.

— Жоржетта вот удрала. Прикинь… — нашёл он тему.

— Да ты что?.. И правда ведь…

— Да. Я, собственно, про неё и вспомнил только когда палатку собирал. Сбежала…

— На вольный выпас, фигли. Жирует сейчас на таком изобилии-то.

— Жирует… Пропадёт ведь. Она ж декоративная, к реальной жизни неприспособленная.

— Да! — Владимир аж схватил его свободной от носилок рукой за рукав, — Да! Неприспособленная!

— Ты что? — с удивлением отметил его такую неожиданную реакцию Вовчик.

— Видишь ли, Вовчик… Это просто в строку легло. Я потом тебе, как уляжется, всё изложу. Мысли, типа. За жизнь, как бы. А Жоржетта… Ну что Жоржетта…

— Съедят её. Или по осени сдохнет от холода. Пропадёт.

— Добрый ты, Вовчик… Пропадёт, да. Нам бы самим не пропасть. Мы ведь тоже… Неприспособленные.

— Да ну, ты что, Вовка, какие же мы неприспособленные! У меня в деревне всё продумано. Инвентарь там, семена. Запасы. Книги по сельскому хозяйству. Картошка посажена, огород. Это вон, Юличкин муж неприспособленный — в деревню тащить фен и несессер. А мы…

— Да я не про это. Я… Я в глобальном смысле. Ну ладно, потом про это.

Некоторое время шагали молча; Владимира у носилок сменил Вадим, тот взял у него ружьё и, сопровождаемый Вовчиком, вышел чуть вперёд колонны.

— Ты говоришь «добрый». А я сегодня женщину ударил. По лицу.

— Да ты что? Не похоже на тебя. Как это вышло?

— Катьку. Ну, вон она, которой лицо ножом порезали. Когда собирались; я и ей укладываться помогал, заодно хотел повязку посмотреть. А она как зашипит: — Нафиг ты, говорит, меня только перевязывал?? Я, говорит, со шрамом через всю рожу всё равно жить не буду!! Я, говорит, повешусь или вены вскрою! — прикинь! Не буду, говорит, жить с порезанным лицом, — и в истерику… впадать пытается. Ну я и… с левой, конечно, чтоб не по повязке, но отчётливо.

— Ага. Но сильно. Я аж сам испугался.

— Правильно сделал. А она что?

— Что… Как бы… очухалась. Замолчала, во всяком случае.

— Ну и правильно. Привёл в чувство.