Голод. Одержимые

Макар на мои просьбы хоть как-то приструнить богатых ублюдков не реагировал. Несколько раз меня затыкал и говорил, что это не мое дело.

Очевидно, моя беременность теперь тоже не мое дело.

Открываю глаза снова и вижу, как доктор мельком мажет по мне взглядом, а затем вниз, на макаровский пояс.

Смотрю туда же и вижу кобуру с пистолетом.

Тело мигом расслабляется, решение принимается быстро. Любовь к Макару ничто по сравнению с жизнью нашего ребенка, зачатого в самой страстной любви, на которую способны люди.

Я не моргну глазом, малыш, и никогда не пожалею о своем решении. Ты для меня самый главный.

— Ну, так что, — говорит врач и поворачивается полностью, показывая поднос с препаратом и шприцом для взятия анализа. — Вы не передумали?

Последняя надежда гаснет, когда взгляд Макара тяжелеет, а голос хрипнет.

— Не передумали.

— Знаешь, — вдруг заговариваю я, удивляясь, что при всей ненависти и ужасе происходящего, могу улыбаться. — А ведь ты прав. Нам не нужен ребенок. Лучше от него избавиться. Представь только вечно орущее создание, пеленки, распашонки, первые шаги и слово «Папа».

Подействует ли, не знаю, но задача не вызвать чувства или разжалобить, хотя вижу, как на последнем слове Макар дернул подбородком.

Задача — усыпить его бдительность. Расслабить. Заставить меня развязать.

— Лучше избавиться от него. Будем и дальше трахаться, как кролики. Правильно я говорю, Макарушка? — он рвано кивает, взгляд не сводит. — Зачем нам кто-то третий, раз мы есть друг у друга. Верно…

— Верно, — кивает он, как будто в дурмане, вижу через ткань, как кулаки сжимает в карманах. — Когда станет поспокойнее, возьмем из детдома или сделаем ЭКО.

— Прекрасно! — почти кричу, имитируя радость, стараюсь сдержать непрошеные слезы. — Убьем своего ребенка, чтобы взять или сделать чужого. Так и должны поступать люди с нашим образом жизни.

Дергаю рукой.

— У меня рука затекла, я так волнуюсь. Возьми меня за руку, когда я буду пить первую порцию препарата.

Он тянется к руке, но я деланно морщусь.

— Не так, хочу полностью чувствовать твою ладонь.

Он наклоняется, расстёгивает одну мою руку, пока врач все это время держит поднос.

Вместо желаемого действия вцепиться в глаза и выколоть их Макару, я тяну руку к твёрдой линии его подбородка, провожу по волосам и шее.

— Поцелуй меня, Макарушка, забери все страхи… — почти пьяно шепчу и руку веду ниже, по его согнутой спине, ощущая на губах сладкое ввергающее в трепет касание. Поцелуй набирает обороты, становится почти грязным. Влажным. Развратным. Совокупление языков, от которых обычно пламенеет тело, рвется ввысь душа. Обычно. Но сейчас лишь способ достижения цели.