Файролл

В лацкане у него, как и у всех здесь присутствующих, тоже была закреплена бутоньерка, я даже узнал цветок, находящийся в ней. Это была герань.

— Я всегда и везде нахожусь по праву, — холодно ответил ему я. Мне этот толстяк очень не понравился еще там, в отеле, потому особо церемониться с ним я не собирался. Да и Зимин говорил о том, что его посылать куда подальше можно и нужно — Равно как и моя спутница.

— Я ее забери у вас, — тоном, не оставляющим места для возражений, заявил мне дядюшка Эверт. — Ты есть кушать и отдыхать, а я с hübsche Таньюша танцевать.

И он поманил девушку пальцем, испачканным в курином жире. Он даже не потрудился вытереть руки.

— Она не танцует, — холодно сообщил толстяку я. — Или танцует, но только со мной.

— Ты есть не подумать над тем, что говорить, — ткнул меня пальцем в грудь дядюшка Эверт и нехорошо улыбнулся. — Но я добрый. Я еще раз говори — кушай, слушай музыку. Пока ты можешь это делать — делай. Но никогда не смей говорить ""нет"" тем, кто сильнее тебя, это есть Leichtsinn. Э-э-э-э… Глюпость.

— Leichtsinn означает не ""глупость"", а безрассудство, — раздался глубокий голос откуда-то сбоку. — Эверт… Тебя же зовут Эверт?

— Эверт, — с толстяка вмиг слетела вся спесь, он поспешно расшаркался перед тем, кто стоял у меня за спиной. — Evert Kluge, Ihr ergebener Diener in aller Ewigkeit.

— Он сказал, что его зовут Эверт Клюге и он рад служить вот этому дядечке, — шепнула мне в ухо Танюша.

От нее пахло сливовым ликером и цукатами. Отдать это дитя толстяку, перепачканному куриным жиром? Да никогда.

Впрочем, сейчас речь уже не об этом. Что Эверт Клюге, он мелочь по сравнению с тем, чей голос я сейчас услышал."

"Я знал его и ни с кем никогда его бы не спутал. Впрочем, если бы я даже засомневался, то запах апельсиновых корок и еще чего-то пряно-сладкого несомненно подтвердили мои догадки. Блин, что же это за специя, который раз ломаю голову? Ломаю — и не нахожу ответа. Сходить, что ли, в магазин какой, там все пряности перенюхать?

— Мне не нужны слуги, — Старик оказался не сбоку, он был у меня за спиной. Он положил мне руку на правое плечо, и я ощутил, насколько она тяжела и холодна. — Меня окружают только те, кто этого достоин, те, кого я сам выбрал из миллионов и миллионов сущностей. Как ты думаешь, Эверт Клюге, можно ли тех, кого я счел достойным своего общества, называть слугами?

— Nein, — пробормотал дядюшка Эверт, озираясь по сторонам.

Эта беседа явно заинтересовала многих, но при этом никто не рискнул приблизиться, напротив, вокруг нас образовалось некое пустое пространство.

— Правильно, Эверт Клюге, нельзя, — мерно произнес Старик. — Они мои друзья, мои помощники, мои сподвижники. Наконец — мои ученики.

В этот момент его вторая рука легла на мое левое плечо. Если бы я был гвоздь, то, скорее всего, ушел бы в пол по шляпку.