Есенин: Обещая встречу впереди

5-го опять вдрызг разругались — с его подачи.

Он бешено винил её во всём.

Получалось, что это она упекла его сюда.

А в клинике всё время горит свет!

В его одноместной палате всё время открыты двери!

Все приходящие в больницу проходят мимо его палаты и смотрят на него!

Все!

И она — чужая, ненужная, влюблённая и за это ещё более презираемая — тоже смотрит и смотрит своими влюблёнными толстовскими глазами!

Недавно ещё кричавший Евдокимову, что за границу не поедет ни за что, теперь Есенин снова передумал: надо уезжать отсюда. За границу! Надо уезжать, твердил он.

Там в палатах не горит свет, там закрыты двери, там никто на него не станет смотреть, там нет этой постылой жены, а есть какая-то другая, которая его ждет, жалеет, любит.

После «Клёна…» Есенин пишет в клинике ещё несколько стихотворений, все любовные, и все не о Софье. А если о ней — то вот так:

…Не тебя я люблю, дорогая,

Ты — лишь отзвук, лишь только тень.

Мне в лице твоём снится другая,

У которой глаза — голубень…[31]

Толстая безропотно, с истинно христианским терпением всё это сносила, не высказав ни единого упрёка.

Но ещё через день, когда он при посторонних кричал на неё, не выбирая слов, написала, кусая губы, записку: «Сергей, ты можешь быть совсем спокоен. Моя надежда исчезла. Я не приду к тебе. Мне без тебя очень плохо, но тебе без меня лучше».

Даже здесь, в этой записке, была надежда, что он её окликнет, позовёт.

Прислал ответное письмо: мол, прости, прости, мне тоже без тебя плохо.

Это всё, что нужно было её сердцу для абсолютного счастья.

Но у Есенина уже новые планы — к чёрту весь этот брак, к чёрту.

За границу всё равно не пустят. Тогда… Кавказ?

Нет, Ленинград, решено.

Он ждёт, этот город.

7 декабря Эрлиху приходит телеграмма: «Немедленно найди 2–3 комнаты, 20 числах переезжаю жить Ленинград телеграфируй — Есенин».

Перед нами очевидная болезненная попытка второй раз войти в одну реку.

Сначала возникает заграница.

Потому что помнил, с каким чувством вылетал туда и как там, пусть всего несколько раз, особенно в самом начале, было хорошо, свободно, одиноко. А как пели «Интернационал»! Как ходили к лучшим портным! Как в ванну забрался — а там пены столько, что можно всю Тверскую вымыть.

А помылся, свистнул — и Кусиков появился. Надоел Кусиков — убежал от него.

О том, что за границей он проживал, прожигал, тратил налево и направо деньги Айседоры, Есенин не думал.

О том, что там нет никакого Евдокимыча, никакого Воронского, никакого Чагина, никакого Кирова, никакого Дзержинского, никакого Луначарского, никакой треклятой советской власти, которая платит по рублю за строку, думать не желал.

Или Кавказ?

Как хорошо было на Кавказе!

Особенно в тот раз, когда впервые приехал к Чагину.