Есенин: Обещая встречу впереди

Россия — страна мрачная, консервативная, здесь вообще декадентов и модернистов недолюбливают, якобы ценят ясность и простоту. «Миргородские нравы» — так это называл Есенин. «Поэзия, — писал он, — наравне с вином и блинами расценивается».

В голодном 1921 году имажинисты тем более раздражали своей нездешностью, нарочитостью, навязчивостью, непонятностью. На всё это накладывался ещё и квазибольшевистский флёр: по мнению околопартийных литературных самозваных заправил, имажинистские шарлатаны пишут о глубоко чуждых пролетариату ценностях и наверняка замышляют контрреволюцию.

Есенину нужно было как-то высвобождаться от злого пригляда — и вместе с тем не угодить в ловушку одиночества. И в личном смысле, и в творческом, тем более что у Есенина это переплеталось, как мало у кого. Без своей боевой фаланги за плечами он категорически не мог существовать и завет отца про стаю не забывал никогда."

"Ведь только что, в феврале, вышел очередной имажинистский сборник «Конский сад. Вся банда». Грузинов, Есенин, Ивнев, Кусиков, Мариенгоф, Ройзман, Шершеневич, Эрдман — взамен перечисленных имён должны были возникнуть новые. А где взять?

Уехать бы отсюда ко всем чертям. Может, всё как-то само образуется.

* * *

Вообще говоря, Айседора никуда не собиралась.

В Москве её всё устраивало. Она только-только набрала свою школу. Она всё ещё мечтала иметь не 25 учениц, а тысячу.

В сущности, она ничего ещё не успела сделать.

Совсем недавно она говорила Лизе Стырской: «Русские необыкновенные люди. Россия необыкновенная страна. Русская революция — самая великая революция на земле. Я хочу жить и умереть в России. Я хочу быть русской».

Она и русский язык уже выучила и бегло, хотя и с удивительными ошибками, говорила. Есенин просил не поправлять её — ему почему-то нравилась её ломаная речь.

Она согласилась отправиться за границу из-за него.

И говорила теперь: «Я поеду с ним в Европу и в Америку, я сделаю его знаменитым на весь мир! Весь мир склонится пред Есениным и мною».

Если и грустно немного, то за тех учениц, 25 маленьких　девочек, которых совсем недавно напуганные русские матери привели за озябшие ручки в особняк на Пречистенке, чтобы там их обучили танцу и новой райской жизни. И подкормили заодно.

И тут один русский поэт умыкнул их добрую учительницу в дальние дали.

Школу, на счастье, не распустили — занятия теперь должна была проводить Ирма.

Что ни говори, советское правительство было крайне благосклонно к своей гостье.

Никаких условий по исполнению контракта не выставляло. Да и контракта никакого не было.

Собираясь на американские гастроли, Айседора обещала выбить приглашение в США для всех своих двадцати пяти учениц. Такие намерения делают ей честь.