Есенин: Обещая встречу впереди

Если раньше, ссорясь с Изадорой, Есенин бежал к Толе в Богословский, принося маленький свёрток с бельём и уверенно восклицая: «Изадора — всё. Сказал ей: адью!» — то теперь искал себе какие-то другие пристанища.

То к скульптору Конёнкову закатится и живёт у него трое суток. То к давней знакомой, одесской поэтессе Елизавете Стырской попросится ночевать: ничего личного, она уверенно замужем за сатириком Эмилем Кротким.

В марте скажет ей: «А как быть с имажинизмом, я хорошенько не знаю, я разочаровался… Только не говори Мариенгофу, он рассердится».

Не хотел Толю сердить — дорожил им; но искал уже чего-то иного.

Проблема была в том, что искать приходилось в уже оставленном: то ли к своей крестьянской компании вернуться, то ли в «скифство».

(На самом деле не хотелось ни туда, ни сюда.)

В том же марте в письме Иванову-Разумнику Есенин напишет: «До чёртиков надоело вертеться с моей пустозвонной братией».

Принимать эти слова как есенинский вердикт имажинизму можно только помня, что подобные же вердикты Есенин ранее выносил и по поводу «скифства», и по поводу крестьянских поэтов.

Достаточно сказать, что в том же письме Есенин всмятку раздавливает Клюева: «Сей вытегорский подвижник хочет всё быть календарным святителем вместо поэта, поэтому-то у него так плохо всё и выходит»."

"Есенин, давайте признаем, не только иной раз с тремя женщинами кряду хороводил — он и с поэтическими товарищами вполне мог поступать точно так же: с утра обещал кому-то дружбу и тепло, а к вечеру перемывал ему кости. И ведь не врал! Ни с женщинами, ни с друзьями! Что он, Клюева не любил или Мариенгофа? Любил и того и другого. Одного — любовью, схожей с сыновней, ученической; второго — безусловной братской: другого такого брата у него не было.

Но разве он, при всей своей любви, слабостей их не видел? Видел отлично.

Где же тут ложь?

С Изадорой, Галей и остальными — точно такая же история.

О распаде и школы имажинистов, и целого свитка имажинистских дружб в марте 1922-го говорить ещё рано, но первая трещинка, предвещавшая многое, уже обозначилась.

Письма и деньги Клюеву, о котором он три года даже не вспоминал; обращение к Иванову-Разумнику, которому последний раз пробовал писать год назад, да и то письмо не отравил… Орешина в гости позвал: «Петя, скучаю, приезжай из своего Саратова, не побрезгуй имажинистом». Это всё вещи одного порядка.

«Эпоха Есенина и Мариенгофа», похоже, отменялась.

Другой вот только не имелось.

Основной причиной происходящего стало, как иные предполагают, не вдруг явившееся Есенину осознание того, что ему не по пути с имажинистами, так как он — поэт с чувством родины, а они — невесть кто.