Есенин: Обещая встречу впереди

Но с чувством родины как минимум у Кусикова всё было в порядке, и у Мариенгофа это чувство в стихах, не без есенинского влияния, проявлялось всё острее. И все претензии к имажинистам о недостатке органики в их поэзии Есенин произнёс ещё два года назад.

И тем более не знакомство с Айседорой и открывающиеся перспективы влияли на Есенина: имажинисты ему на пути к мировой славе помехой не являлись — скорее, подспорьем.

Думается, более всего повлияла на него в феврале-марте критика, из статьи в статью, из журнала в журнал, из газеты в газету повторяющая одно и то же: Есенин, уйди от имажинистов.

Особенно болезненно это воспринималось сейчас, после выхода «Пугачёва».

Ничего лучше «Пугачёва» он еще не сочинил; поначалу даже верил, что его едва ли не канонизируют за написанное, — но получил совершенно иное.

Петроградский журнал «Вестник литературы» за февраль: «Стих „Пугачёва“ вял и неуклюж, образы громоздки и надуманны. В одних автор повторяет себя, в других заметно постороннее влияние Мариенгофа и Шершеневича… Влияние имажинистов сказывается и в общей структуре „Пугачёва“, и в образах, и в нецензурных словечках, одно из которых даже напечатано с большой буквы».

(Характерно, что Шершеневич и Мариенгоф, в отличие от Есенина, табуированной лексики избегали — это как раз Есенин учил русскую поэзию «матом ругаться». Но кто ж мог предположить такое в голубоглазом Леле? Валим всё на этих чертей.)

Следом выходит еженедельник «Экран» (№ 22): «Все герои и даже сам Пугачёв кажутся эпизодическими лицами, фантомами, возникающими из тьмы, уходящими в неё, но не бороздящими толщу сознания и бытия ни волею своею, ни действием. Они марионетки — и даже не в руках судьбы; они марионетки автора, пожелавшего стать хозяином героического балагана. Но Есенин большой и темпераментный поэт… и это даёт уверенность, что Есенин преодолеет, когда захочет, свой „лиризм“ и выберется из имажинистской трясины».

(Как будто это имажинисты сделали Есенина неугомонным даже при написании драмы лириком, а не от природы он таковым являлся.)

Ещё через неделю Есенину доставляют сдвоенный номер журнала «Культура и жизнь» (№ 2–3): «Из образа Пугачёва то и дело выглядывает чьё-то постороннее кривляющееся лицо. „Имажизированы“ и испорчены не только Пугачёв, но и другие действующие лица. Только окончательный разрыв с „художественными приёмами“ бездарного Мариенгофа и Шершеневича спасёт поэта…»

Сложно было всё это вынести непредвзято, равнодушно, внеэмоционально.

Не было ни одной рецензии, где разумный критик спокойно написал бы: «„Пугачёв“ — великая поэма; влияние Мариенгофа и Шершеневича на неё очевидно, но раз поэма великая — им только в ножки можно поклониться, что помогли ей появиться на свет».

Нет, куда там.