Его моя малышка

 И даже не одна, — мельком глянула она на лист, что из рук Оксаны, передал судье пристав. — И согласно предоставленных суду документов, Гомельский Роман Евгеньевич, — зачитывала она, — является биологическим отцом Гомельской Дианы на девятосто девять и девять процентов.

Тишина, что повисла в зале была осязаемой. Марина закрыла глаза.

Стало дурно, словно она резко разогнулась. Кровь отлила от лица, во рту пересохло. «Он это сделал! — пульсировало в висках. — Туманов был прав: он готов на всё». И она ведь знала, ждала, но всё равно ей стало так плохо, что руки мелко противно затряслись, уши словно заложило, к горлу подступила тошнота.

А потом наступила темнота.

— Марин! Марина! — услышала она. Сначала из небытия её вернул его голос, когда-то родной, но сейчас… Потом она услышала какую-то суматоху. И когда крики, шум и гам стали невыносимы, открыла глаза.

И почему обоняние не вернулось к ней первым? Она сделала бы вид, что не пришла в себя. Нет, сначала она увидела его взволнованное несчастное лицо, потом поняла, что её держат его руки, а потом только вдохнула его запах и снова закрыла глаза.

И уже после запахло то ли аммиаком, то ли корвалолом.

— Марин, — прошептал он. — Марин, прости меня.

Глава 61. Роман

Бывает чувство, когда летишь в пропасть."

"Видя на экране на такие кадры, Роман всегда думал: а зачем махать руками? Ведь точно известно, что надежды нет, что это — конец. Но сейчас он летел, и понимал, что делает то же самое — беспомощно машет, пытаясь что-то объяснить, извиниться, оправдать. Словно надеется, что за плечами вдруг вырастут крылья. Словно верит, что вдруг научится летать.

Но чуда ожидаемо не случилось. Она освободилась из его рук. И улыбка, которой его одарила была горше сожаления, что он не разбился насмерть, хуже осознания, что никогда не умел летать. И эта молчаливая песнь её разочарования была печальнее самых грустных аккордов на свете.

Любых его слов сейчас было бы много, а молчания — мало. И не найдя ничего среднего, Роман отступил. Уступил место возле Марины её адвокату. Убедился, что протянули бутылку с водой. Марина сделала пару глотков и ей стало легче.

А Роман со всей силы врезал по морде Туманову, когда наконец до него дошёл.

— Вы вообще в своём уме? — посмотрел он на саднящий кулак.

— Засчитаю как «спасибо», — поднял Туманов руку, останавливая охрану, и вытер потёкшую из разбитой губы кровь.

— Засчитай, — глянул на него Роман. — И на этом будем в расчёте.

Туманов лишь многозначительно хмыкнул, но в ответ ничего не сказал. Да было в принципе и не до ответов. В зале творилось что-то невообразимое.

Судья лупила по столу молотком, но её словно никто не слышал. Мурзина требовала дать ей эту липовую бумагу и орала как недорезанная свинья.