Его моя малышка

— От дедушки, — засмеялась Зойка. — Как ты будешь растить её одна и работать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Никак, — пожала плечами Марина.

— В смысле никак?

— В смысле не буду работать.

— А фирма?

— Ты знаешь, её у меня сейчас технично отжимают. И мне бы надо как-то за неё, наверно, побороться. А я понимаю, что мне плевать.

— Марин, да ты чо, это же… — Зойка беспомощно помахала в воздухе руками, потому что в этом месте явно просился мат. — Кароче, абзац какой бизнес.

— После того как потеряешь ребёнка, понимаешь, что вообще не абзац. Я забыла, когда это было, чтобы я не работала как проклятая. Когда ложилась раньше полуночи и не подскакивала в пять. Потому что сроки, договора, отчёты, встречи. Потому что всё время от меня чего-то требуют, ждут и хотят. Ждут указаний и распоряжений, требуют оригинальных идей и волевых решений, хотят стратегических задач и тактической гибкости, силы, выносливости, храбрости. А я не конь Будённого, я устала воевать. У меня чувство, что я резко выросла как Диана из всех ненадёванных штанишек. Но мне их не жалко. Мы купим новые и будем вырастать из них.

— Да ты, мать, женщина теперь что ли? Нет, погоди, — многозначительно подняла Зойка палец. — Да ты, мать, не просто женщина, ты, мать — мать!

Они чокнулись толстостенными кружками и выпили.

— А Гомельский? — прищурилась Зойка.

Марина вздохнула.

— Порой мне страшно, что мы могли бы не встретиться. Страшно, что получи я этот анализ чуть раньше, и никогда бы его другим, не таким как сейчас, не узнала.

— А того, что ты никогда бы не узнала, что твоя девочка жива, не страшно? Что, если бы ты не прислушалась к своей интуиции, не проявила настойчивость и упорство, то не только Гомельского, правду никогда могла бы не узнать.

— Рано или поздно правда всё равно вылезла бы наружу. Или он бы засомневался, или Лиза не выдержала. Они кстати, нашли такие разные источники информации, когда стали искать. Лиза допыталась у охранника. Целый день, говорит, потом, заикалась, — усмехнулась Марина, — и устала с ним в его подсобке бухать. А Гомельский, походу, очаровал санитарку.

— Ну ты у нас известная пацифистка, — понимающе кивнула Зойка, — а он никого не хочет из того роддома покарать?"

"— А там уже кого карать? Только врача. Да и про неё Елизавета узнала, что там всё плохо. Одиночество. Озлобленность. Пустота. Недавно прободная язва желудка. Но она ведь тоже не выдержала, та врач, приезжала. Тоже хотела покаяться, мне правду рассказать.

— А чего к тебе? — зло фыркнула Зойка.