Его моя малышка

Попыталась объяснить водителю, что ей нужен обычный аэропорт. И он так кивнул, как будто всё понял, но в итоге привёз её туда, откуда и забирал. А пока Марина металась по лётному полю, уехал.

— Чёрт бы тебя побрал! — в отчаянии села Марина на неубранный трап того самого самолёта, на котором прилетела.

К счастью, экипаж не покинул борт и к ней вышла стюардесса.

— Я могу самостоятельно арендовать это воздушное судно? — с надеждой спросила Марина.

— Могу дать вам номер менеджера, но боюсь без разрешения владельца это всё равно будет невозможно.

— Спасибо, Роману Евгеньевичу я позвоню сама, — выдохнула Марина. И как не хотелось ему ничего говорить, набрала Гомельского.

Разговор вышел краткий, информативный и по существу.

— Я тебя обыскался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Можешь отправить меня домой?

— Конечно. А ты где?

— У твоего самолёта.

— Чёрт, мы же уже отошли от берега! — стукнул он кулаком так, что даже в трубке было слышно.

— Счастливого плавания! — улыбнулась Марина.

— Марин, я, конечно, договорюсь, но не улетай, пожалуйста.

— Я очень хочу домой, Ром, — сглотнула она вставший в горле комок. — Спасибо тебе за всё. Надеюсь, встретимся, — попрощалась она и отключилась.

Марина настолько выдохлась после всего, что так и сидела на трапе под палящим итальянским солнцем, пока стюардесса, видимо, получив все нужные распоряжения, не вышла и не увела её внутрь.

Она всё что-то предлагала: воду, чай, еду. Поясняла, сколько времени займёт предполётная подготовка и что скорее всего они вылетят только к утру: плохой метеопрогноз и так дали полётный коридор.

Марина от всего отказалась. Едва хватило сил добрести до спальни. Она попросила не беспокоить и упала на кровать ничком.

И так надеялась, что просто вырубится, но вместо сна к горлу опять подступили слёзы.

Горькие, отчаянные, безнадёжные. Но они так и не пролились. Марина вдруг снова ощутила себя такой одинокой и никому не нужной, что хоть вешайся. Ей некому было пожаловаться. Некому её пожалеть. В этом море людей не нашлось ни одного, что сейчас мог бы просто её выслушать.

И сколько времени она так лежала, уставившись в пустую стену, Марина не знала.

Час, а, может, вечность, а, может, год.

Год. Страшная цифра.

«Моей девочке сейчас тоже был бы год. И она тоже назвала бы меня «мама» или «ма», — с трудом набрала она воздуха в грудь, в которой стало тесно-тесно.

Взревели двигатели, а может, генератор. Моргнул свет. Загудела вентиляция. Застучало по стёклам — на улице начался ливень. Внезапный шум оглушил.

— В этом мире всё имеет свою цену, — уставившись в ставшую почти родной стену, сказала Марина вслух.