Его моя малышка

Вот только Моржов был не мастер таких скорочтений.

— И просила Лизе об этом не говорить, — окончательно лишил он Марину дара речи.

Глава 47. Марина

— А… но… и… — словно заново училась Марина говорить по таблице с простыми сочинительными союзами, но ни один из вопросов, что возникли у неё в голове, ни сформулировать, ни задать пока она так и не смогла.

Впрочем, с ней всё ещё было относительно хорошо, Моржов выглядел так, будто эту таблицу съел. И мучился теперь несварением.

Визит Туманова явно произвёл на него впечатление большее, чем на саму Марину. Он потускнел, побледнел, как-то осунулся, словно только что понял, что смертельно болен, и ляпнув о матери Лизы, задумался о чём-то своём. О чём-то настолько глубоком и личном, что он думал об этом непрерывно всю поездку, причём иногда по привычке всех вундеркиндов или стариков, вслух, забываясь лишь ненадолго. И вот его снова накрыло.

— Она соврала, — была последняя фраза, которую он произнёс, но, как оказалось, в этот раз вслух не случайно. Он поднял на Марину глаза. — Лиза мне соврала.

— О чём?

— О том, что хочет уйти от мужа, — невидящими глазами посмотрел Моржов сквозь неё. — Сказала, что хочет уйти ко мне. И мы переспали. Первый раз. А потом я узнал, что он с ней разводится. Она соврала, понимаешь?

— Да, — обняла его Марина, потому что вдруг почувствовала весь масштаб этой трагедии для него. И суть всех его неуклюжих ухаживаний на яхте. И вечное превосходство Гомельского, что довлеет над Моржовым, которое тот даже не замечает. И это особенное, изысканное унижение, что Моржов испытал, когда первый раз почувствовал, что в чём-то его превзошёл, увёл жену, а оказалось Лиза пришла лишь потому, что Гомельский её уже выгнал.

Скорбь делает нас мудрее. А полученные в детстве травмы остаются с нами на всю жизнь. Марина никому и ни за что не пожелала бы такой мудрости, но сейчас, обнимая мягкого и почему-то пахнущего сдобой мужика, чувствовала себя тётей, успокаивающей маленького мальчика.

— И как? — спросила она снова коротко, решив срочно восстановить возрастную несправедливость.

— Больно, — ответил Моржов, потому что не понимал её с полуслова, как Гомельский. Как Гомельский её вообще никто и никогда не понимал.

— А в постели? — улыбнулась она. — Ей понравилось?

Он стыдливо уткнулся в плечо.

— Не знаю. Я не спросил.

— А тебе? — возвращала его к жизни Марина.

— М-м-м… весьма, — процедил он, а потом отстранился.

— Тогда тебе не стоит из-за этого расстраиваться. Хороший секс нынче дорого стоит, — усмехнулась она. — Во всех смыслах этого слова.

— Марина… Вячеславна, — укоризненно покачал он головой и усмехнулся вслед за ней.

— Отомсти ей, — похлопала она его по коленке."

"— Как? — удивился он.