Его моя малышка

И это был вовсе не предлог — один из сортиров на лодке действительно переполнился, причём у каюты капитана.

Марина, как начинающий яхтсмен, конечно, заинтересовалась почему это произошло. А Гомельский, как настоящий друг, конечно, предложил помощь.

Правда, пока несчастный капитан колдовал с какими-то вентилями, бессовестный пассажир коварно урвал нечаянные объятия, встретив Марину снизу на крутой лестнице.

Он чуть не умер от разрыва сердца, прижав её к груди. Три секунды, два пропущенных удара, один задержанный вздох — когда, обхватив его за талию, она шумно, порывисто, жадно вдохнула его запах. И он уже готов был отправиться на этой яхте в кругосветку даже со сломанным гальюном, но… счастье было так недолго. И гальюн, мать его, Моржов уже починил.

Оказалось, что просто в одной из сливных ёмкостей, перекрытых при стоянке в марине, выйдя в море, Моржов забыл открыть кран. Всё быстренько наладилось. Вода из толчка ушла. А вот сердечко в груди у Ромки ещё долго сбивалось с ритма, стоило ему вспомнить как горячо, сладко и запретно Маринка к нему прижалась.

Моржову так не повезло. И хоть он этого, конечно, не знал, но всё равно в ответ на скептически приподнятые брови Гомельского, когда тот очередной раз к Марине прикасался, а Роман его палил, раздражался. Косые проницательные взгляды Моржова тоже бесили. А уж за не сходящую с губ Гомельского усмешку, тот ждал, что на стоянке Моржов потянет его на разборки. Но встали они на якоре прямо посреди маленькой бухточки. И когда Моржов попытался включить нарядную неоновую подсветку, опять что-то пошло не так. Поэтому разборки были отложены. И Марина с Ромой пережидали вынужденную темноту, сидя на открытой купальной платформе и свесив ноги в воду.

— Думаю, ты теперь понимаешь, что самый большой недостаток любой лодки — это сама лодка, — пошутил Моржов, когда всё же починил электричество. Теперь в ночи их маленький крейсер с синей иллюминацией по периметру стал похож на космический корабль. И чёрт побери, было нереально красиво, особенно, когда включили музыку. — Девяносто процентов времени это ремонт и уборка, — принёс Моржов, убивающий всю романтику и своими пояснениями, и своим видом, разогретый в микроволновке ужин, и Марина принялась помогать ему накрывать стол. — И десять процентов — красивые пейзажи.

— А что самое неприятное. Лично для тебя? — потянулась она за салфетками над севшим на диван Моржовым. И тот, похоже, сглотнул слюну, что закапала с клыков, которыми он размечтался впиться в её ягодицу. А Роман чуть не вкрутил себе штопор в палец, открывая вино.

— Наверно, крен, — ответил Моржов, когда она наконец разогнулась, и покашлял, словно у него запершило в горле.

— Ох уж этот крен, — так же демонстративно покашлял Роман.