Первый, случайный, единственный

Георгий опять открыл глаза – может быть, почувствовал прикосновение.

– Ты заболел? – спросила Полина, вглядываясь в его лицо и со страхом понимая, что он смотрит в упор, но ее не видит. – Ты простудился, что ли?

«От чего он мог простудиться, он и на улицу-то не выходит!» – мелькнуло у нее в голове.

Но рассуждать, отчего да почему, было явно не ко времени. Правда, что делать, когда перед тобой лежит человек без сознания, смотрит при этом невидящими глазами и весь горит, Полина не знала. Зато она точно знала, что в гарсоньерке нет никаких лекарств, даже обыкновенного аспирина. А зачем бы она стала держать здесь лекарства?

Она хотела вскочить, чтобы бежать в родительскую квартиру за аспирином, но тут Георгий резко, словно для удара, выбросил из-под одеяла правую руку и схватил за руку ее. Полина невольно вскрикнула – так сильно он сдавил ее ладонь, – но он не обратил на ее вскрик внимания. Скорее всего, просто не услышал никакого вскрика, как пять минут назад не слышал звона посуды на кухне.

– Что ты, Егор, да что же с тобой?! – растерянно повторила Полина, ненавидя себя за этот идиотский возглас.

Вот когда пригодились занятия мозаикой! Георгий сжимал ее руку так, что, наверное, раздавил бы, если бы она не натренировала кисть, возясь с кусачками и плитками; ее ладонь совсем исчезла в его огромной ладони.

– Ты отпусти меня, отпусти, я за лекарством сбегаю, – попросила она. Тут взгляд ее упал на его открытый чемодан, стоящий у кровати, и она радостно воскликнула: – Смотри, у тебя же самогон еще есть, я тебя сейчас самогоном разотру! Ну, Егор, очнись же ты, пусти же!

Он не очнулся, но по всему его телу вдруг прошла крупная дрожь – Полине показалось, что даже не дрожь, а судорога, – и голова стала мотаться по подушке с какой-то жуткой монотонностью. Глаза у него так и не закрывались, он стонал, скрипел зубами, сжимал Полинину руку…

– Ты умираешь, да? – столбенея от ужаса, воскликнула она. – Егорушка, ты что, умираешь?!

Он вдруг резко сел на кровати. Полина свалилась бы на пол, если бы он отпустил ее руку.

– Саша! – громко, лихорадочно произнес он. – Саша, это ты, ты?!

– Какая еще Саша? – пробормотала Полина и, немедленно придя в себя, сердито скомандовала: – Ну-ка, ложись давай! И пусти руку, сломаешь. Надо самогоном растереться, а то невзначай и правда помрешь.

Не похоже было, чтобы он ее услышал, но руку отпустил и снова упал на подушку.

Полина зубами выдернула пробку из бутылки, поискала глазами, на что бы налить абрикосовку, ничего не нашла, налила ее себе на сложенную лодочкой ладонь и снова положила руку Георгию на лоб. Абрикосовка потекла по его лицу, Полина накрыла другой рукой его глаза, чтобы в них не попал самогон, – в общем, толку от ее действий было не много, и она это прекрасно понимала.