Дорогой Джон

Некоторые больные справлялись настолько хорошо, что окружающие ни о чем не догадывались; других приходилось помещать в психлечебницы. Я читал отчеты о пациентах с синдромом Аспергера, добившихся выдающихся успехов в музыке или математике, однако автор подчеркивала, что процент гениев среди таких больных не отличается от аналогичного показателя среди здоровых людей. Во времена отцовской молодости врачей, знакомых с симптомами синдрома Аспергера, было крайне мало; соответственно, пациентов с таким диагнозом можно было по пальцам пересчитать. Люди доживать до пенсии, не подозревая, что с ними что-то не так. Детей с синдромом Аспергера или аутизмом часто считали застенчивыми или умственно задержавшимися, и если их не брали в специальные лечебные учреждения, родителям оставалось утешаться надеждой — «с возрастом пройдет». Разница между Аспергером и аутизмом была сформулирована следующим образом: аутист живет в собственном мире, тогда как пациент с синдромом Аспергера — в нашем мире, но по-своему, по избранным им правилам.

Исходя из этого к обладателям синдрома Аспергера можно махом отнести большинство обитателей Земли.

Однако я начал подозревать, что Саванна не ошиблась насчет моего отца. Привычки, неизменные уже много лет, неумение общаться, отсутствие интереса ко всему, не связанному с нумизматикой, настойчивое желание быть одному — все это с горем пополам можно было списать на странности, которые есть у каждого, своеобразие или чудаковатость, но мой отец все же отличался от остальных. Здоровые люди сами выбирают свою дорогу; в жизни отца и других обладателей синдрома Аспергера выбор казался жестко предопределенным. По крайней мере я понял, что подобный диагноз может служить объяснением поведения отца и что в этом случае он не просто не изменится, а не в состоянии измениться, — при всей неопределенности осознание этого отчего-то успокаивало. Кроме того, гипотеза Саванны позволяла ответить на два вопроса о моей матери, не дававшие мне покоя: что она в нем нашла и почему бросила.

Конечно, я никогда этого не узнаю, да и не имею желания выяснять, но в тот момент в пустом доме воображение пошло вразнос, и я живо представил тихого молодого человека, который взахлеб рассказывает молоденькой официантке о своей коллекции редких монет. У официантки нет ни гроша; вечерами, на сон грядущий, она грезит о выгодном браке и лучшей жизни. Кокетничала она или нет, но он зачастил в кафе. Через некоторое время она убедилась в его доброте и терпении — качества, которые позже отец проявлял, воспитывая меня, — решила, что тихий нрав свидетельствует об аккуратности, и поняла, что он не вспыльчив и никогда не поднимет на нее руку.