Дорогой Джон

Рассудив, что это не муж, а клад, она согласилась стать его женой, надеясь, что они продадут коллекцию и заживут в достатке и комфорте. Вскоре она забеременела. Убедившись, что муж не допускает и тени мысли о том, чтобы продать коллекцию, она поняла, что связала жизнь с человеком, который едва проявляет к ней интерес. Должно быть, одиночество выхолостило в ней все лучшее, или она просто была эгоисткой, но когда ребенок родился, женщина воспользовалась первой же возможностью и ушла навсегда.

А может, все было совсем не так?

Вряд ли я когда-либо узнаю правду, но сейчас я больше думал об отце. Даже если у него в голове давным-давно порвался проводок, папа выработал для себя свод правил, которые служили ему мостиком для связи с миром. Правила могли быть и получше, но в любом случае отец помог мне стать тем, кем я стал, и для меня этого более чем достаточно.

Папа сделал для меня все, что мог, теперь я это знал. Отложив книгу, я уставился в окно, думая о том, как горжусь своим отцом, и пытаясь справиться с комком в горле.

Вернувшись с работы, отец переоделся и пошел на кухню готовить спагетти. Наблюдая за его заученными движениями, я сознавал, что делаю именно то, за что разозлился на Саванну. Удивительно, как знания меняют наше восприятие.

Сегодня я новыми глазами смотрел на то, как папа аккуратно открыл коробку спагетти, как отложил ее в сторону, как он орудовал лопаточкой, переворачивая мясо, стараясь держать ее под прямым углом. Я знал — папа не забудет посолить и поперчить; он так и сделал. Я ждал, что сразу за этим он откроет банку томатного соуса, и не ошибся. Как обычно, отец не спрашивал, как я провел день, предпочитая тишину. Вчера я приписывал это возникшему между нами отчуждению. Сегодня понимал — существует вероятность, что подобная дистанция сохранится до конца наших дней, и впервые в жизни меня это не задевало.

За обедом я не спрашивал папу о работе, зная, что он не ответит. Вместо этого я рассказывал о Саванне и о том, как мы проводим время. Потом я помог ему вымыть посуду, продолжая нашу беседу, а по сути — монолог. Вымыв тарелки, папа снова потянулся за тряпкой, второй раз вытер кухонный стол и повернул солонку и перечницу в точности так, как они стояли перед ужином. У меня возникло ощущение, что он хочет как-то вступить в разговор, просто не знает, как это сделать, но, пожалуй, я выдавал желаемое за действительное: отец повернулся идти в свою «берлогу».

— Пап, — начал я, — а не покажешь ли ты мне свои последние приобретения? Я хочу послушать о монетах.

Отец уставился на меня, словно проверяя, не ослышался ли он, потупился, провел пальцами по редеющим волосам — на макушке я заметил круглую лысину — и вновь поднял на меня глаза почти испуганно.

— О'кей, — сказал он наконец.