На одном дыхании!

Огонь в камине почти погас, Глафире было холодно в разлоговском пиджаке, напяленном на лифчик, и ноги в мокрых носках, которые она так и не сняла, совсем заледенели. Вера Васильевна перемывала под краном чашки, поглядывала на нее искоса.

– Оставайтесь, – предложила Глафира равнодушно, – куда вы на ночь глядя поедете! Хотя у вас Марина, лебедь белая, вы ее бросить не можете…

– Не могу, – сурово подтвердила бабка, закрыла воду и вытерла руки.

– Тогда я вас отвезу. Одевайтесь.

– Как… отвезешь? Сама, что ль? – помолчав, спросила старуха. – А слуги твои чего?

– Нет никаких слуг, – отчеканила Глафира и поднялась. – Я сейчас, только документы возьму.

– Ты бы, девка, чего поприличней поднадела! Титьки чтоб прикрыть. Не ровен час, в милицию заберут в эдаком макинтоше-то! – вдогонку ей велела старуха.

– Надену, – пообещала Глафира. Ей было все равно.

Когда она спустилась со второго этажа, Вера Васильевна в галошах, плаще и с саквояжем на коленях неподвижно сидела у дверей.

– Вот так-то вот, – объявила она, завидев Глафиру, и тяжело поднялась. – Вот такая она, жизнь-то.

– Кому жизнь, – возразила Глафира, гремя ключами. – Кому смерть.

С этими ключами выходило совсем уж непонятное и странное. Волошин всю голову сломал и никак не мог сообразить, где он напутал. Но где-то же напутал! И разлоговская секретарша посматривала на него как-то странно. Никаких вопросов не задавала, ясное дело, но… посматривала, и Волошина это беспокоило.

Каждое утро начиналось одинаково. Он стремительным шагом входил в приемную Разлогова, Варя, сосредоточенная и по-утреннему деловитая, поднималась ему навстречу, улыбалась приветливой, казенной, учрежденческой улыбкой.

– Доброе утро, Варя, – говорил Волошин шутливым, казенным, начальничьим тоном. – Ну что? Сегодня пока об убийствах по телефону не сообщали?

– Нет, Марк Анатольевич!

И за этот казенный, бодряческий, дурацкий тон Волошин себя ненавидел, но съехать с него не мог решительно. Не получалось.

Спросив кофе, он удалялся к себе в кабинет и там «работал», то есть сидел за столом и смотрел в окно. Дела громоздились и накапливались вокруг него, как сугробы вокруг торчащего посреди поля дерева. Он и чувствовал себя этим самым деревом – одиноким, замерзшим, лишенным всех жизненных токов, и посреди поля!..

Без Разлогова он ничего не мог, и осознание этого, пришедшее в последнее время, было ужасным. Как будто неожиданно для себя сорокалетний Волошин вдруг обнаружил, что он импотент, опозорился и поправить уже ничего нельзя!.. Нет, наверное, можно, но в какой-то другой жизни. В этой все уже знают, что он импотент.

Чертов Разлогов! Умер и все испортил.