На одном дыхании!

А она… она… – глаза у старухи налились чистыми, детскими слезами и покатились по морщинистым старческим щекам тоже как-то очень по-детски, – …она лежит, голубушка моя… вся голова в крови, живот… ох, ты, Господи, прости… живот весь в синяках да кровоподтеках… и рвет ее, и мотает из стороны в сторону… Говорит, муж приезжал… Что ж ты-то мне душу вынимаешь?! – вдруг рассердилась она и поднялась. – Отстань ты от меня, Христа ради…

Глафира представила себе беременную женщину на полу, в крови и рвоте.

– Вот тебе и вся конституция, – заключила бабка. – Родила до срока, мальчика, убогенького. Семь лет, какой бы парнище мог быть, кабы не пес этот поганый!

– Он… часто ее бил?

– Да ить как сказать… Сама не видела, врать не стану. А как забеременела она, так синяки и стали появляться. По лицу-то не бил, она же актриса, все бы увидали! Но так я ж с ней, с голубушкой, день и ночь. И в ванну ее сажаю, и ножки вытираю, и одеваю-обуваю! От меня-то не скроисси, что мне лицо! Видать, шибко он ребенка не хотел, вот и стал поколачивать.

– Этого не может быть, – сказала Глафира, с ужасом чувствуя, что верит, верит всему!

– И-и, девка!.. В жизни всякое может быть! Только вот за что такому псу поганому такая лебедь белая достается, вот ить и спросить не у кого, окромя Господа нашего, Отца небесного. И жди ответа – не дождешься…

– А потом? Потом что было?"

"– А ничего и не было. Родила она до срока, пес тот в больницу и носа не показал. Мальчика из больницы сразу в учреждение забрали, а куда ж еще его?.. Ей работать надо, на лекарства да на содержание зарабатывать. А пес так ни разу на мальчонку-то и не глянул. Какой-никакой, а твой сын. Ты его таким сделал, твой крест! А ему и дела нету, разженился, и вся недолга!

– А где он… сейчас?

– Пес твой в геенне огненной, – опять рассердилась старуха, – а Володечка в интернате для слабоумных. Марина, голубушка, то и дело к нему в Смоленск ездит. Говорит, случай… ну слово какое-то… ну когда не поможешь ничем, нельзя помочь…

– Патологический случай, – машинально сказала Глафира.

– Во-во. Он и есть.

– А вы?

– Чего я?

– Вы ездите… к мальчику?

– И-и, девка! Как тебя?! Глаша, что ли? Я, Глаша, если его увижу, так из меня сразу и дух вон! Да и Мариночка запретила. Никто, говорит, не смей! Я, говорит, одна за ним ответственная.

Старуха помолчала, пожевала губами.

– И такая силища в ней женская, – сказала она с тоской, – такая душевность да твердость! И вот поди ж ты… Опереться не на кого… А тута ты приперлась! – Бабка рассвирепела и даже полотенцем замахнулась. Но Глафира больше ее не боялась. Ей даже странно было, как это можно – бояться старухи?! Старухи можно бояться, когда не знаешь, что на самом деле страшно.