Дозоры

Горячий ужин дожидался на чугунной печной плите, столовые приборы посверкивали на чистой скатерке. Мимо окон кухни сновали то строители, то девчата, то те и другие вперемешку; наконец в отдалении показалась фигура мужа – шел он вразвалочку, не спеша, степенно кивал налево и направо, здороваясь с односельчанами. Стоило подойти поближе, как его тут же окружила стайка Катиных ровесниц в капроновых чулках и цветастых платках, защебетала в три раза громче, принялась угощать кедровыми орешками. Катерине очень не нравились их ужимки, их возбужденный смех, и она в который раз с досадой подумала, что, по сути, ничего не знает о жизни мужа во Вьюшке. Она и в деревеньке-то этой ни разу не была, все только мимо проезжала по трассе на рейсовом автобусе по пути в райцентр. До той поры, пока сама сюда не попала, она попросту не задумывалась, какие у Николая тут друзья, как он коротал вечера, если не наезжал в Светлый Клин, с кем танцевал в местном клубе под модные кубинские пластинки…

Будто подслушав ее мысли, из репродуктора зазвучала песня Аиды Ведищевой:

Мне говорят, что тебя видалиОдин раз с Любкой, другой раз – с Галей.Где ж тут любовь, если пока —Лишь арифметика?..И так грустно сделалось от этих слов, что Катерина заставила себя отвернуться от окошка, чтобы не видеть, как Николай снисходительно и важно отвечает своим знакомым девицам, как пуще прежнего замедляет шаг и смеется над их шутками, как тайком косится на дом – не наблюдает ли за ним родная жена?

* * *– Семушка, кто это был?

Семен Модестович Дягиль, агроном колхоза «Светлый путь», приглушенно чертыхнулся. Как ни старался он утишивать своего позднего гостя, как ни шептался с ним почти беззвучно в боковой комнатушке, а дверная щеколда напоследок все-таки звякнула, разбудив мать. «Сказать, что послышалось ей? – размышлял он, неторопливо входя в горницу, настырно пахнущую лекарствами. – Нельзя, обидится».

– Это ко мне, мама, по работе, – нехотя соврал он. – Как ты себя чувствуешь?

– Не врач был разве? – с сомнением уточнила она. – По походке вроде врач.

– Тебе показалось, – с терпеливой улыбкой ответил он, прилаживаясь на табуретке возле ее постели.

С подушки на него внимательно смотрели большие влажные глаза, и самая страшная мука заключалась в том, что глаза эти все понимали, все знали. Насколько проще жилось Семену Модестовичу, когда мать от слабости или под воздействием препаратов впадала в забытье! Каким малодушным он себе казался, когда украдкой вздыхал от облегчения, едва мать засыпала без стонов и метаний! Он сильный вообще-то, сильный и терпеливый, он готов сражаться с ее немощью, с ее болью, он все сделает, во всем поддержит, и только вынести взгляд больших умных глаз с каждым разом становилось все труднее.