Дозоры

Тусклый электрический свет неожиданно ярко отражался от стеклянных боков разнокалиберных пузырьков и бутылочек, шприцов и ампул, его желтизна разлитым подсолнечным маслом пропитала пододеяльник и наволочку, беленую стенку печки и страницы раскрытой книги.

– Почитать тебе? – встрепенулся Семен Модестович, схватившись за книжку, будто за спасительную соломинку: уткнуться в мелкий шрифт, увлечься сюжетом – лишь бы был повод не смотреть в глаза матери!

– Семушка, ты только не обижайся! – прошелестел слабый голос. – Ты, пожалуйста, сделай, как я прошу."

"Пошла волной гладь одеяла, нарушая связь с реальностью. Лежала на подушке голова: выпуклый белый лоб, завиток волос, прилипший к щеке, бисеринки пота над верхней губой, сильный подбородок. Ниже, под одеялом, фигура матери истоньшалась настолько, что казалось, будто там и нет ничего, будто некогда сильное, женственное тело уже растаяло, будто голова – это все, что осталось. И когда гладь начинала шевелиться и встопорщиваться, всякий раз Семен Модестович ощущал мгновенный укол ужаса.

Выпростав тонкую прозрачную руку, мать извернулась и вытащила из-под подушки скомканную засаленную четвертушку тетрадного листочка в клеточку. Семен Модестович порывисто встал, опрокинув пару звякнувших пузырьков.

– Опять! – с ненавистью воскликнул он, не стыдясь своего шумного гнева.

– Семушка!

– Мама, ну, ты же современный человек! Ты образованный человек, учитель! Как ты можешь?! И я… Вот за что ты меня так опозорить хочешь? Я уважаемый специалист, профессиональный исследователь, в некотором роде – ученый! Я, в конце концов, кандидат в члены партии! И ты хочешь, чтобы я потакал какому-то деревенскому, дремучему мракобесию?!

– Семушка!

Он тяжело дышал, она беззвучно плакала, отвернув лицо к стене и обессиленно уронив руку на пододеяльник.

– Кто только тебе это дал?! – в пятый, наверное, раз с тоской вопросил он, выдернул записку из слабых пальцев и вышел из занавешенного закутка.

Пружинисто прошелся по комнате, не глядя швырнул листок в печурку – на растопку сгодится! – похлопал себя по карманам, выудил пачку сигарет «BT». Вернулся к голландке, приоткрыл задвижку, чтобы дым вытягивало в трубу, уселся по-турецки, чиркнул спичкой, подкурил. Сизая струйка, будто живая, зазмеилась, потекла в теплое черное нутро печки. Семен Модестович прекрасно понимал, почему так бесится, почему сейчас сердит на весь мир, а сердце в груди так и переворачивается от жалости и нежности. Может, давно уже следовало уступить матери – да хотя бы для ее же успокоения! Но поступить так значило признать бессилие – и собственное, и медицины.

Впрочем, медицина устами местного докторишки десятью минутами ранее во всем уже призналась сама.