Дориан Дарроу: Заговор кукол

Вот только оливковое масло в машины лить не следовало.

— Смотрите, — я продемонстрировал руки, покрытые черной пленкой масла, источавшего премерзостный аромат. — Масло сбивается. Образует катышки. Они затрудняют движение деталей. И в результате единорог сломался.

— Лукреция в слезах! — охотно подтвердил факт поломки Марчиолло. — Ты чинить.

Куда я денусь. Сама поломка была пустяковой, а работа весьма интересной — я получил великолепную возможность заглянуть внутрь куклы — но тем обиднее было видеть, как удивительное творение гибнет от людской глупости.

— Не оливковое. Техническое.

— Техническое! — повторила Минди, протягивая мне полотенце. — И теперь твоего единорога мыть придется. А потом наново смазывать. Это долго. И дорого.

Марчиолло что-то залопотал на итальянском, Минди, итальянского не знавшая, но четко уловившая тональность речи, принялась возражать, накидывая цену. Марчиолло ответил… Минди возразила… Марчиолло замахал руками, попутно вернув цилиндру исходный белый цвет…

Я вернулся к работе. Разобрать. Разложить. Помыть. Собрать. И помолиться, чтобы треклятая кукла заработала.

— Синьорита, вы меня убивать! Грабить!

— Лукреция в слезах, — резонно заметила Минди, указав на единорога.

Лукреция в слезах, да и я вот-вот зарыдаю. Пальцы на правой сгибаются плохо, работы до вечера, если не дальше, а в кармане лежит письмо от Эмили…

Закончив торг, Минди присела рядом и тихо спросила:

— Глава 16. В которой говорится о замужестве, театре и негодном материале

Тетушка придирчиво разглядывала приглашение на гербовой бумаге. Будь оно золотой монетой, тетушка непременно попробовала бы ее на зуб, а после и в кислоту макнула бы, желая убедиться, что золото и вправду золото. Она и бумагу мусолила пальцами, прощупывая глубину тиснения, скребла ногтем серебряные виньетки букв и, приложив обратной стороной к длинному носу, шумно дышала. Видимо, подозрителен ей был этот нежный фиалковый аромат.

— Ты еще слишком слаба, — наконец, соизволила сказать тетушка, откладывая приглашение на серебряный поднос. — Тебе не следует вставать.

— Следует, — ответила Эмили, чувствуя, как начинает злиться.

Когда она злилась, внутри словно бы сверчок заводился. Неприятно.

— Да. Доктор разрешил. Доктор сказал, что перемены и новые впечатления будут мне полезны, — и Эмили решительно встала. Давно следовало это сделать, но она до последнего надеялась договориться с тетушкой по-хорошему. Все-таки старуха могла быть полезной.

Тетушка нахмурилась. Пошевелила губами, примеряясь к непроизнесенным еще словам.

— Этот доктор совершенно не внушает мне доверия.

— Этот доктор — самый модный доктор в Сити. Он пользует баронессу Гогенцорген. И графиню Бэйр. И…

— И дерет кучу денег за бестолковые советы.