Дориан Дарроу: Заговор кукол

В одной руке он держал белоснежный цилиндр, в другой — трость, тоже белую. В свете редких ламп тускло поблескивало серебряное навершие, и куда ярче сияли золотые зубы субъекта. — Адам, ты свободен. О, синьорита, Марчиолло рад видеть вас!

Он весьма ловко поклонился, и Минди изобразила ответный реверанс. Она оказалась еще более неуклюжей, чем я предполагал.

— Дориан Дарроу? Механик? Магистр? Вы не представлять себе, сколь велика нужда в ваших умениях! — синьор Марчиолло — а я предположил, что вижу именно его — снова поклонился и, воздев трость к низкому потолку, заговорил речитативом. — Единорог сломаться! Сломаться, представьте себе! Он застыть! Он недвижим! Он извергать пар и масло! И это расстраивать Лукрецию! Лукреция в слезах! Вечернее представление быть сорван! Мы нести убытки, а негодяй Бакстер…

Пока он говорил, я осматривался. Узкий проход между двумя рядами клеток. Лампы, свет которых был приглушен, полагаю, чтобы не тратится на керосин. Звери. Правильно было бы сказать — куклы. О да, они были великолепны, и мастер, сумевший сотворить подобное, заслуживал всяческих похвал и восхищения, но…

— Он двигается! Он двигается! — Минди подпрыгнула, снова дергая меня за рукав. Надо будет сказать, что подобный жест неприемлем. — Посмотри, он двигается!

Раскачиваются на ветвях мартышки, перебрасываясь стеклянным шаром. Их движения точны. Механичны. Напрочь лишены жизни.

Павлин разворачивает расписанный цветной эмалью хвост, словно веер, и складывает точно также. На каждый третий разворот птица вытягивает шею и издает сиплый звук.

Меряет шагами клетку механический леопард, и выгравированные на шкуре пятна глядятся язвами. Вот он поворачивает голову, встречается со мной стеклянным взглядом и скалится беззвучно.

— О да, сеньорита! Чудесато, неправда ли? Но это малость! Малость! Идемте!

Он идет, приплясывая на ходу, говоря и показывая, гордясь тем, что удалось собрать под полотняной крышей. И я иду следом, пытаясь понять, почему же все увиденное — великолепное, почти совершенное — пробуждает во мне ужас.

— Это гарпия! Делать Бакстер. Тех делать мой отец, а эту — Бакстер.

Птица с лицом прекрасной девы расправляет крылья. Медленно запрокидывает голову — и я слышу как шелестят стальные пластины на горле — поет. Ее песня прекрасна, и я на долю мгновенья забываю обо всем…

— Бакстер не знать, что поют сирены. Бакстер не знать, чем сирена друга от гарпия. А вот сфинкс. Я его придумать… и грифон…

Сколько же их? И с каждой клеткой куклы становятся все более и более совершенными.

— Вот последний. Я говорить Бакстер, что не интересно. А он все равно делать.

Лев. Самый обыкновенный лев, какие есть в каждом зверинце. Косматая грива, широкие лапы, желтые глаза… стеклянные глаза. Я моргнул и понял — кукла.