Дориан Дарроу: Заговор кукол

Надеюсь, тебя-то не стошнит?

Ульрик пьет. Кровь вкусная. Много вкуснее той, которую ему подают за завтраком. Он пальцем выбирает все до последней капли, и бабушка не делает замечания.

Наоборот, она обнимает Ульрика и шепчет:

— Ты настоящий Хоцвальд. Ничего, мы постараемся справиться с этим. Правда?

Ульрик кивает. Ему хорошо. Ему еще никогда не было настолько хорошо. Он засыпает. А проснувшись, удивляется тому, сколь ярок и правдоподобен был сон.

— Этого не могло быть на самом деле! Не могло!

— Могло. Не веришь — пойди спроси. Теперь старуха скажет правду. На пороге смерти не лгут.

— Прекрати. Пожалуйста.

— Нет. Ты должен признать, что ты просто следуешь зову натуры. Волк может притвориться овечкой, но вряд ли он способен есть траву.

Крысиный писк стал невыносим, и Ульрик, сорвавшись с места, кинулся бежать. И бежал, не разбирая дороги, пока путь не преградила темная заводская ограда. Упершись обеими руками, он стоял, пытаясь отдышаться, глотая сдобренный золою воздух, сквозь горечь которого явственно проступал вкус крови.

— Эмили… почему Эмили?

Ответа не было. Но он и так знал: Эмили — ключ. Если ее убить, все изменится.

— Глава 38. И снова о решениях, каковые требуют немалой силы духа

— Где ты был? — леди Фэйр изо всех сил старалась, чтобы голос ее звучал ровно. Джордж молча передал камердинеру цилиндр, перчатки и трость; отстранил Джорджианну, словно она была помехою и поднялся к себе. Леди Фэйр, наплевав на приличия, бросилась следом, но лишь затем, чтобы услышать, как в замке поворачивается ключ.

— Джордж! Я хочу поговорить! Я… — Джорджианна смолкла, поймав удивленный взгляд горничной. Следует взять себя в руки.

Сплетни пойдут. Сплетни уже ходят, обрастая подробностями. Скоро расцветут притворно-сочувствующими взглядами, выпустят шипы якобы случайных фраз, оплетут безысходностью, от которой средство одно — спрятаться.

Прятаться Джорджианна не умела. Вернувшись к себе, она достала из тайного отделения шкатулки письмо и, перечитав, фыркнула: лоретка была нагла.

Интересно, чего она хочет? Зачитать пафосный монолог о высокой любви? Или сразу потребует, чтобы Джорджианна исчезла? Станет грозить? Умолять? Насмехаться?

Головная боль, неотступная в последние дни, полыхнула в висках, а на шелковую перчатку упала капля крови.

Джорджианна поспешно запрокинула голову и, сунув лист в шкатулку, дернула за шнур.

— Льда принесите, — велела она горничной, зажимая переносицу пальцами. — И побыстрее.

Принесли. Препроводили в кровать. Раздели. Уложили, окружив заботой, от которой Джорджианна почувствовала себя соврешенно обессиленной. А кровь из носу все шла и шла, марая один платок за другим. Потом все-таки остановилась, но дышать стало тяжело и неудобно.