Дом-фантом в приданое

Теперь было уже совершенно понятно, что это только начало прыжка, первый шаг в бездну, и ничего уже нельзя отложить или переделать.

Олимпиада оглянулась на кровать, опять посмотрела на него и потрогала ладошкой его губы. Добровольский поцеловал ее в ладошку.

— Ну что?

— Может, ты думаешь, что я все это проделывала сто раз с разными мужчинами, но… я не проделывала. У меня только Олежка…

— У тебя только я, — возразил Добровольский с досадой и вдруг сильно подхватил ее под коленки и бросил на кровать.

Олимпиада упала, тараща изумленные глаза.

Он упал рядом, повернул ее, прижал к себе, обнял со всех сторон, так что рядом с ним — или внутри его, потому что он был вокруг, — она почти не могла дышать. Он быстро расправился с ее клетчатой ковбойской рубахой, надетой по случаю плохого настроения — кажется, у нее когда-то было такое, — а в джинсах запутался, и, сталкиваясь руками и лбами, они стащили их вместе, и он провел большими ладонями по ее ногам, от щиколоток до бедер, вверх и вниз.

Олимпиада немедленно покрылась «гусиной кожей». Она старалась не смотреть на него, не могла, было неловко, а вот на ощупь он оказался приятным, и очень горячим, и очень большим. И вправду как медведь.

Медведь сопел и возился рядом, и его тяжелое дыхание разжигало кровь и разрушало рассудок.

Что-то странное случилось в тот миг, когда они вдруг очень крепко обнялись и прижались друг к другу. Как будто узнали друг о друге все — раз, и произошел таинственный обмен, кровосмешение.

Равновесие.

Трудно держать равновесие над пропастью и можно, только изо всех сил обнимая друг друга, не отпуская, так, чтобы совсем не оставалось места для страха и сомнений. Им больше некуда проникнуть — все занято.

И главное, что они узнали, — они подходят друг другу, они часть друг друга, они продолжение, эхо и, черт возьми, все, что угодно!..

Все правила прошлой жизни, все ее нюансы и детали, все грехи, сколько бы их ни было, хоть восемьдесят штук, перестали существовать. Сгорели. Исчезли и больше не вернутся, потому что — место занято.

Добровольский уже совсем ничего не соображал, и это было легко и приятно, он даже удивился мельком, как приятно ничего не соображать, а просто принимать то, что она предлагала.

Некогда было пробовать друг друга на вкус, смаковать и наслаждаться. Нужно было спешить.

И он заспешил, и Олимпиада заспешила тоже, и никто из них не помнил, как долго это продолжается и из какого далека придется возвращаться, когда все закончится.

Он помнил только свое безумие, и ее изумление, и еще какое-то странное хищное чувство, когда он непрерывно думал о ней: «Моя!», и больше ничего.

Только замечательное, ни с чем не сравнимое чувство равновесия и победы над миром.