Дом-фантом в приданое

Всегда они появлялись потому, что он прилагал определенные усилия в этом направлении, и они тоже, и плодом совместных усилий становился роман или романчик, постелька, иногда более, иногда менее зажигательная, и финал, тоже более или менее зажигательный.

Все было более или менее рассчитано, более или менее перспективно и более или менее понятно — в прошлом, настоящем и будущем.

Сейчас, целуясь с Олимпиадой на неудобном угловом диване, где и прижаться-то друг к другу не было никакой возможности, Добровольский точно знал, что ничего не рассчитано, ничего не понятно, а с перспективами большой вопрос. В смысле, с его собственными перспективами.

Эта женщина может с ним сделать все, что пожелает. То есть решительно все — например, исчезнуть из его жизни, и выбираться из-под обломков он будет долго, трудно, мучительно, и, вообще говоря, неизвестно, выберется или нет."

"Он думал, что все за нее уже решил сам, что его возраст дает ему массу преимуществ перед ней, и самое, самое главное преимущество — независимость.

Преимущество не было реализовано, говорят комментаторы на спортивных соревнованиях. Независимость растаяла в огне, который был в девушке, лежащей у него в руках.

И он еще изо всех сил старался не тискать ее, не трогать ее грудь, не гладить ее коленки или локти, потому что за коленками и локтями начиналась пропасть, в которую страшно было заглянуть.

Я боюсь, понял Добровольский. Так боюсь, что сейчас заплачу.

Я боюсь сделать ей больно — не в том смысле, что придавлю с медвежьей силой! Но я могу не справиться с жизнью, чего-нибудь не учесть, запутаться, и она останется одна, без меня, а я за нее отвечаю!

Отныне и во веки веков.

Она шевельнулась, и Добровольский все-таки аккуратно пристроил руку, не на грудь, а рядом, и от этой аккуратности на лбу у него выступил пот. Недешево она ему давалась.

Целовать ее не было сил, и не целовать не было сил, и он никак не мог понять, в чем дело, почему она просто принимает его и ничего не делает… в ответ?… Тоже боится пропасти?…

Он подышал некоторое время, а потом спросил:

— Почему мы целуемся на угловом диване?

Как будто она должна была хватать его и тащить в спальню!

— Потому что нам лень передвигаться, — ответила Олимпиада немного дрожащим голосом.

— Тогда давай все-таки передвинемся, — решительно сказал Добровольский, поднялся и за руку потащил с дивана Олимпиаду.

Таким же порядком, за руку, он привел ее в спальню, где почему-то горел свет, и он хлопнул ладонью по выключателю — погасил. Олимпиада, которая подостыла за дорогу до спальни, посмотрела на него с опаской.

Он не дал ей передумать, хотя, может быть, она и не собиралась! Он снова стал целовать ее, но уже по-другому.